Монах - Антонен Арто

— Что? — воскликнула она, сжав кулаки. — Это не мои сыновья, и слава Богу, потому что, если бы у меня были такие дети, я задушила бы их собственными руками!

Окончательно растерявшись, я замолчал, а когда хотел было открыть рот, чтобы извиниться, услышал снаружи сильный шум, и почти тут же в комнату, громко споря, ввалились два человека, вооруженные до зубов. Маргарита повернула голову, и взгляд, который она на меня бросила, меня удивил. Вновь прибывшие, не снимая оружия, устроились около огня, и у меня появилось чувство, что они приглядываются ко мне с несколько преувеличенным вниманием.

— Может быть, перед тем как сесть за стол, мы покажем господину его комнату? — обратился Батист к сыновьям.

Старший подобрал ноги и готов уже был подняться, когда все с тем же выражением разъяренной фурии Маргарита бросилась ко мне с подсвечником в руке.

— Я провожу вас, — фыркнула она со злостью.

Один из сыновей вытряхнул пепел из трубки в очаг и повернулся к нам спиной, другой обогнал меня уже на лестнице. Воспользовавшись тем, что на нас никто не смотрел, Маргарита передала мне свечу и совсем другим тоном шепнула на ухо:

— ОСМОТРИТЕ ВАШИ ПРОСТЫНИ!

Затем быстро пошла к двери.

— Двух сыновей вполне достаточно, — бросил в этот момент отец, впервые повысив голос. — Женщина, к сковородкам!

Он встал у подножия лестницы, корявые ступеньки которой едва доходили до верхнего этажа. Один из сыновей уже поднялся по ней до половины. Я медленно, нехотя поднимался за ним, не решаясь оглянуться на женщину, чьи странные слова еще звучали в моих ушах как мрачное предупреждение. Меня ввели в комнату с низким потолком. Окно было открыто, и через него в комнату вливался леденящий холод. Младший, повинуясь нетерпеливому жесту отца, подошел к окну и закрыл его, затем оба вышли, оставив меня наедине со своими мыслями. Некоторое время я еще слышал их шепот за дверью, затем громкий скрип лестницы под их шагами сказал мне, что они спустились в нижнюю комнату. Тогда я бросился к кровати и быстро сорвал простыни: то, что я увидел, пригвоздило меня к полу. Хотя место действия и было освещено одной-единственной свечой, вставленной в первый попавшийся подсвечник, я смог различить в ее неровном свете огромные темные пятна, которые бывают от жидкостей, глубоко пропитавших ткань.

При виде этой картины тысячи мыслей мгновенно вспыхнули в моем мозгу: сломанная коляска, подозрительная настойчивость форейтора, помешавшая мне добраться до Страсбурга, высказывание Маргариты о сыновьях и, наконец, ее собственное поведение, ее глубокая порядочность, которая меня поразила, — и внезапно я понял все и в ту же минуту оценил весь ужас своего положения. Я оказался в осином гнезде, куда так глупо попал.

Я был еще целиком поглощен своими мыслями, когда вдруг на стеклах заиграли отблески огня и со двора донесся оглушительный шум. Я быстро поднял занавески и, приподнявшись на цыпочках, увидел перед дверью хижины тот блестящий экипаж, который несколько часов назад я заметил во дворе «Серебряного Льва» в Люневиле. Оттуда с помощью своих горничных вышла дама. Батист открыл дверь почти сразу же, наш хозяин, баронесса Линденберг, ее горничные и оба сына хозяина вошли в дом. Однако мне показалось, что в тени кто-то еще прячется, и я не отошел от окна. И хорошо сделал, потому что едва прошло несколько минут, как я услышал прямо под моим окном отчетливый шепот, словно люди оживленно спорили, но говорили намеками. Я с чрезвычайной осторожностью задул свечу, приоткрыл окно и осторожно высунулся наружу.

— Чего ждать? — говорил один голос. — Надо с ним это сделать сейчас же, потому что он наверху один и ни о чем не догадывается. Потом мы вернемся в ригу и отправим следом слуг; у нас преимущество в неожиданности и решительности.

— Их четверо, а нас мало. А ну как они закричат или станут защищаться, что мы сделаем втроем против пятерых? Нет, разумнее подождать возвращения Клода, который отправился предупредить наших (в этот момент я понял, насколько верным было мое предубеждение против этой канальи — форейтора), и тогда уже незачем будет медлить. Как только мы услышим их лошадей, я займусь кавалером и женщинами, вы оба — бегом в ригу вместе с остальными, и все должно быть сделано чисто и быстро.

На этом шепот прекратился. Я закрыл окно, окоченев от холода, но комнатное тепло было бессильно меня оживить. Я был один, без оружия. Моя шпага, пистолеты и все прочее оставались в коляске, и бандиты, должно быть, их захватили. Что делать? Я не осмеливался пошевелиться. Я проклинал и свою неосторожность, и несправедливость судьбы. Я чувствовал себя как мышь в мышеловке. В какой-то момент я хотел забаррикадироваться в своей комнате, но передо мной вдруг возник образ женщины из коляски. Услышав ее звонкий смех внизу, в общей комнате, я почувствовал, что мое место сейчас — рядом с ней. Я спустился вниз, твердо решив не поддаваться судьбе.

Внизу уже начинали ужинать. Маргарита заправляла салат и молча указала мне мое место. В ее глазах, беспокойных и желтых, я прочел в этот миг глубочайшее сострадание.

Я пожалел баронессу в ее неведении. Она болтала без умолку, не переводя дыхания, без конца шутила со своими горничными, строила бандитам глазки и осыпала их остротами. Они откликались на ее шутки, отвечали остротой на остроту, но не спускали с меня глаз. Я ругал себя, заставляя казаться любезным и боясь, как бы какое-нибудь слово или жест не стали сигналом ко всеобщей резне. Однако у меня куски застревали в горле, и моя сдержанность, бледность и неразговорчивость не могли не удивить бандитов, которые время от времени поглаживали рукоятки своих пистолетов, показывая, что они готовы прихлопнуть меня при малейшем движении.

Мои глаза иногда останавливались на Маргарите. На ее лице блуждала вымученная улыбка, которую можно было понять как желание подбодрить. Она словно просила меня держаться, и я понял, что опасный момент еще не наступил.

В это время бандиты сделали попытку усыпить нас всех сразу вином с добавленной туда отравой. Батист, под предлогом, что он хотел бы развеселить нас, а меня, как он не преминул заметить, немного оживить, приказал жене принести бутыль с вином («из старых вин, оставшихся еще после отца»). Он объявил с громким смехом, что это вино подается только по особым поводам.

Действительно, бедняжка Маргарита понимала, что была причина его нести; я, как и она, ясно чувствовал всю трудность ее положения: взгляд, который она бросила на Батиста в ответ на его приказание, меня потряс. Без сомнения, она понимала, что ситуация была безвыходной как для нас, так и для нее и что один-единственный жест протеста с ее стороны может только ускорить катастрофу, поэтому она решила взять ключ, который ей протянул Батист, и спустя несколько минут на столе появилась странная бутыль, значительно более чистая, чем полагалось бы бутыли со старым вином. Баронесса и ее горничные выпили его, ни о чем не подозревая; я украдкой бросил на Маргариту отчаянный взгляд, она так же глазами ответила, что прежде всего не стоит слишком явно отказываться пить, чтобы не вызвать какое-нибудь подозрение, — по крайней мере, я именно так понял ход мыслей, которые мне передал ее лихорадочный взгляд. Вдруг в темноте, снаружи, раздались неясные звуки, тотчас же на губах Маргариты обозначилась улыбка и в ее глазах вспыхнули необычные искорки. Сыновья выразительно посмотрели на Батиста, он дал знак, и младший, резко открыв дверь, выскочил наружу. Он вернулся, улыбаясь. Я видел, как свет в глазах Маргариты стал постепенно угасать, и в это время второй сын, подтолкнув брата, вышел вместе с ним.

Баронесса и горничные храпели, как кучера. Что касается меня, то я как мог изображал сон совершенно одурманенного человека, но в моем храпе слышалось больше тревоги, чем сна. Сквозь полуопущенные ресницы я посматривал то на дверь, через которую вышли оба сына, то на Батиста, который время от времени кидал на меня равнодушный и уверенный взгляд мясника, прикидывающего вес мяса животного, приготовленного к убою. Маргарита, замерев на своем конце стола, напоминала нарыв, который грозил в любой миг прорваться.

Ветер донес до нас долгий звук рожка, и под стук копыт, четкий, как орудийный залп, большая группа всадников подъехала к хижине.

Бросив короткий взгляд на жену и на меня, Батист, встав с места, быстро направился к комоду, в приоткрытых ящиках которого поблескивало оружие. Тут Маргарита подала мне знак и, вскочив, жестом дала понять, что момент наступил.

Я весь подобрался и бросился на Батиста с отчаянием обреченного. Я почти оседлал его и с ожесточением впился в его горло судорожно сведенными руками. Под моей тяжестью он упал, не успев схватить оружия из-за внезапности моего нападения. Мы катались по полу, как звери. Пока мы боролись, Маргарита с быстротой мысли схватила кинжал, оставленный мужем на столе, и, бросившись на Батиста, без колебаний стала наносить ему удары в сердце до тех пор, пока он не испустил дух. Из его рта хлынула черная кровь. Не глядя в его сторону, женщина открыла дверь, тогда как я, взвалив баронессу на плечи, как тюк, бросился вслед за Маргаритой в темноту. Лошади бандитов стояли привязанные к крюку двери риги и отфыркивались. Маргарита села верхом на одну из них, я закинул свой тюк на другую, сел сам, и мы рванули с места так быстро, как только позволяла нам моя ноша. Свет факелов, зажженных бандитами, освещал нам дорогу, неимоверно удлиняя тени наших лошадей. Адский шум и суматоха, казалось, наполнили всю ригу, и отовсюду раздавались крики наших погибающих слуг. Если бы мы остановились и вернулись, чтобы помочь им, мы погибли бы сами и не спасли их. Угрызения совести, ужас, чрезвычайное возбуждение, страх — все, что я пережил в этот момент, невозможно передать.