Монах - Антонен Арто

Она ссылалась на то, что боится уж не знаю какого пагубного влияния, которое могло бы заставить ее отказаться от своего намерения. Я вызвал аббатису, стал настаивать на встрече с Агнес и не преминул громко объявить о своем неудовольствии всеми теми предлогами, которые используются, как я подозревал, чтобы сломить волю моей сестры. Настоятельница принесла мне записку в несколько строк, написанных рукой Агнес, где она подтверждала свое решение. Все усилия, которые я предпринимал позднее, натыкались на ту же непреклонность. Она согласилась встретиться только накануне пострижения. Эта встреча произошла в присутствии наших родителей, и я не помню минуты более мучительной. Она бросилась в мои объятия, как в объятия любовника, и ее слезы жгли мое лицо. Я предпринял еще одну попытку, привел все возможные аргументы, чтобы заставить ее изменить это ужасное решение. Ничто не помогало: ее сердце оставалось нечувствительным как к картинам тех удовольствий, от которых она отказывалась навсегда, так и к суровым требованиям и горьким сожалениям, которые ее ждут в новой жизни. Наконец я стал умолять ее по крайней мере объяснить мне причину отказа от мира и этого необъяснимого решения. При этих вопросах она изменилась в лице и вновь залилась слезами, но умоляла меня не настаивать, уверяя, что теперь она может найти покой только в монастыре. На следующий день непоправимое свершилось: она дала обет, а я утешался только тем, что мог иногда дать ей поплакать вместе со мной. Вскоре обстоятельства заставили меня на время покинуть Мадрид. Я вернулся только вчера вечером и еще не успел повидаться с ней.

— Но неужели вам никто не говорил о существовании этого Альфонсо д‘Альворадо, о котором я вас спросил?

— Ах да, простите… Действительно, я знаю, что авантюрист, которого так звали, сумел проникнуть в дом моей тетки в замок Линденберг. Он сумел завоевать расположение моей сестры настолько, что даже уговорил ее бежать с ним.

Но накануне решительного дня он узнал, что земли, которые он считал собственностью Агнес, на самом деле принадлежат мне, и исчез в тот самый день, когда должно было состояться похищение. Агнес ничего не оставалось, как похоронить свое разбитое сердце в монастыре. Тетушка, которая написала мне об этом, добавила, что этот авантюрист называл себя моим другом, и спрашивала, не знаю ли я его. Естественно, я ответил, что не знаю. Мне даже не пришло в голову тогда, что Альворадо и маркиз де Лас Систернас — одно и то же лицо. Но должен сказать, портрет Альворадо, как мне его нарисовали, не имеет ничего общего с тем человеком, которого я знаю.

— Я узнал в этом все коварство доньи Родольфы. Нет такого слова в ее рассказе, которое не изобличало бы ее лживость, злобу и умение очернить того, кого она поклялась погубить. Извините меня, Медина, что я так непочтительно отзываюсь о вашей родственнице, но когда вы услышите мой рассказ, вы ясно увидите всю ее двуличность и поймете, что определение, которое я дал ей, — всего лишь безжалостная правда.

И он начал свой рассказ.

Мой дорогой Лоренцо, я по опыту знаю ваше великодушие и только вашему неведению приписываю ту несправедливую суровость, с которой вы обрушились на нас, на меня и вашу сестру. Если бы вы знали, что с нами случилось, каких только несчастий нам с Агнес не пришлось претерпеть! Вы путешествовали, когда я познакомился с ней, а поскольку наши недруги приложили все усилия, чтобы скрыть от нее места, где вы будете останавливаться, она не могла написать вам, чтобы попросить вашей защиты и совета.

Покинув Саламанку, где вы должны были оставаться еще на год, я, по настоянию отца, отправился для завершения образования в длительное путешествие, для чего мои родные не поскупились ни на деньги, ни на советы. Кроме прочего, отец порекомендовал мне, где бы я ни был, называться человеком более низкого звания, чем на самом деле. Благодаря этому я был принят везде только в качестве себя самого, а не как дополнение к высокому титулу., Я смог даже проникнуть туда, куда мое имя и истинный титул закрыли бы для меня двери. Из Испании я уехал под именем Альфонсо д‘Альворадо в сопровождении единственного, но верного и испытанного слуги.

Я проезжал через французские провинции, посещал хижины и замки, получал удовольствие, проникая в самые невероятные места и находя всюду богатейшее поле для наблюдений. Париж и его легкомыслие не задержали меня надолго. Там все искусственно, вяло, пусто, неискренне. Это театр безнравственности и дешевого блеска; любовь там называют продажностью, а дружбу — предательством или распутством. Французы тратят время на мелкие споры, альковные ссоры или жалкие дрязги.

Я покинул Париж с неприятным осадком в душе и направился в Германию, где рассчитывал посетить дворы тамошних герцогов.

В Люневиле я немного задержался, чтобы дать передохнуть лошадям. Во дворе гостиницы «Серебряный лев» я заметил роскошный экипаж, вокруг которого толпилось множество лакеев, одетых в ярко-красные ливреи. Какая-то женщина средних лет, но с достаточно импозантной внешностью расположилась в коляске на подушках, и две горничные обмахивали ее веерами, раздражая своей перепалкой. Зрелая красота этой женщины меня поразила. Я справился о ней у хозяина гостиницы, и он мне сообщил, что она, так же как и я, направляется в Страсбург, где ее ждет муж, а оттуда они вместе должны отправиться в свой замок в Германии.

Я отправился в путь. Вечерело. Мои лошади мчались во весь опор. Не сбавляя хода, мы въехали в глубину леса по едва различимой дороге. Ветви деревьев били по стеклам, которые все больше дребезжали. Вскоре я почувствовал тревогу, какая бывает перед близкой опасностью, и пока решал, что лучше предпринять, раздался страшный треск. Одним сильным толчком меня выбросило на дорогу. Сумерки наполнились ржанием лошадей и проклятиями. Становилось прохладно, а до Страсбурга было еще очень далеко. Я уже подумывал о том, чтобы добраться до Страсбурга верхом на лошади моего слуги, хотя перспектива подобной прогулки в это время года радости не вызывала. Но тут ко мне подошел форейтор и сказал, что в нескольких минутах ходьбы в лесу стоит хижина дровосека, где будут рады дать нам приют, а, по его словам, для одной ночи это вполне приемлемое убежище.

Я взглянул на форейтора, потом вокруг. Становилось еще холоднее, и хотя наш проводник большого доверия мне не внушал, я решился последовать его совету. До хижины дровосека мы добрались уже замерзшими, и почти потерявшими дар речи от холода. Сквозь низкие окна хижины нас манили теплом отблески огня. Мы стали стучаться, как заблудившиеся путники, но прошло достаточно много времени, прежде чем изнутри отозвались.

— Эй, дружище Батист! — завопил форейтор, надуваясь от важности. — Ты что, хочешь дать околеть на улице благородному господину, у которого в лесу сломалась коляска?

— Так это ты, Клод? — откликнулся грубый голос. — Сейчас спущусь.

Вскоре после жуткого скрипа задвижек дверь открылась. Высокий крепкий человек согнулся чуть ли не вдвое, приветствуя нас. Но несмотря на всю его приветливость, мне почудился страшный блеск в его глазах. Тем временем он извинялся перед нами за то, что заставил долго ждать: «Это все из-за бродяг, которыми в эту пору кишат леса».

Когда мы вошли, встала женщина, которую я принял за жену хозяина, но ее вид был настолько же неприветлив, насколько предупредителен и услужлив был ее муж.

— Что вы расселись, Маргарита? Вам что, больше нечего делать? Быстро ужин, женщина. Быстро, пошевеливайтесь! Подкиньте дров, согрейте одеяла, вы прекрасно видите, что этот господин умирает от холода!

Она стремительно вскочила и принялась за работу, которую проделала с яростью фурии. В одно мгновенье стол был накрыт, ужин готов, огонь разгорелся с новой силой.

С самого начала мне не понравились ее физиономия, ее резкие и грубые манеры, желтая кожа, тощие руки и ноги. Весь ее облик выдавал подневольность, и это странно контрастировало с уверенной решительностью и открытыми, непринужденными, почти приятельскими манерами ее мужа. Мне так и не удалось определить ее возраст, поскольку напряженность поведения и глубокая старческая безнадежность, исходившая от нее, плохо сочетались с явной молодостью черт ее лица. Когда стол был накрыт, Маргарита, воспользовавшись тем, что муж на минуту отвлекся, исчезла. Судя по звуку шагов, она ходила взад и вперед наверху.

Несколько раз Батист выходил, и мы слышали его крики снаружи: он кого-то звал, но никто не откликался. Когда он вернулся, я обратил внимание на его озабоченный вид, и он признался, что ждет двух сыновей, двадцати и двадцати трех лет, и не понимает, что могло их задержать. В это время года и в этих лесах дороги давали достаточно поводов для тревог. Сверху спустилась его жена, и я спросил, не опоздание ли сыновей было причиной ее беспокойства.