Поводырь крокодила - Михаил Анчаров

Потом много говорили, как он, увидев французов у князя, швырнул на пол статую императора и ушел, не оборачиваясь, от застывших в ужасе гостей но теперь мы знаем, что это не так. По дороге домой он вспомнил, что шел к князю за деньгами, и хотел вернуться, но постеснялся, так как всегда в отличие от князя получал деньги только за работу, а ведь он отказался играть на рояле, не правда ли?

КРАК! – СКАЗАЛА КОРОБКА.

– Почему вы передавали нам истории именно этих людей?

– Потому что я люблю этих, – сказал приезжий. – Кто-нибудь подумает о других… Эпоха Возрождения в Европе началась со «Слова о полку Игореве». Вот я с него и начал.

– Ну хорошо, – сказал ученый. – Допустим, мы поверили, что искусство – способ жить, что эволюция мозга – это эволюция общественных связей, и в бессознательное влияние друг на друга поверили… Но остается главный вопрос: как вызвать вдохновение, как сделать, чтобы оно не было редким гостем, как разомкнуть сознание, чтобы оно фокусировало идеи, носящиеся в воздухе?

– Ладно… есть одна отмычка, – сказал приезжий. – Поверили в остальное – поверите и в это…

Горький когда-то говорил: «Товарищ, знай и верь, что ты. – самый необходимый человек на земле» и еще: «Какая еще есть радость, кроме любования талантом человека?»… А почему их меньше, талантов, чем хотелось бы? Каждому человеку есть что сказать, но большинство вроде бы как заикается. Неталантливость – это душевное заикание, его надо лечить… А лучший способ – это излечение радостью. Кто радуется, тот не боится… Каждый может припомнить о себе, когда он не был заикой, а когда был…

Удивительно умел этот человек говорить невпопад. Вот и теперь.

– Да… – угрюмо и не сразу сказал ученый. – Припоминаю… Все обнажилось… Можете представить себе такое… Шел по улице тихий молодой человек, служащий… Я тогда был совсем тихий. В школе я был отличником и хотел таким остаться в науке… Мир я перестраивать не собирался, и меня вполне устраивала роль шестеренки отличного качества, которую не так-то просто заменить… Одним словом, я вам честную работу, а вы меня оставляете в покос и хорошо смазываете… Ну вот… А был тогда в городе международный фестиваль молодежи, и я этого не учел.

– Не надо больше пить, – сказала Валентина Николаевна.

– Пустяки, – сказал ученый. – Я же не о себе рассказываю, а о том молодом человеке. Теперь я совсем другой.

Он выпил рюмку, поперхнулся и закашлялся, даже слезы выступили. И повеселел.

– Иду по улице, и вдруг музыка, вдруг яркость, вдруг гитары бьют шальной, неслыханный ритм… Вдруг женщина, смуглая и прекрасная, выбрала меня из толпы, и отказаться нельзя, все смеются, хлопают – начинает танцевать и улыбается мне в глаза… то совсем близко, то отходит на длину вытянутой руки… Гитары рокочут… И вдруг стоп, танец кончился. Она стоит совсем близко. Дышит.

Ах, танец, танец, что ты с людьми делаешь. Ах, танец, немой разговор.

– Подождите, – сказала Валентина Николаевна.

– Не перебивайте, – сказал ученый. – А то не решусь досказать. Вот и подумал молодой человек – может быть такое, чтобы сразу, без оглядки, на всю жизнь? И чтобы жизнь была такая, как встреча на улице.

– Может, – сказал приезжий.

Нет, – сказал ученый. – Завтра она будет другая, эта женщина. Неоткуда взяться такой, чтобы понимала с первого вздоха и жила, как в танце. Разойдутся утром люди, и останутся на асфальте бумажный мусор, а на проводах фестивальные плакаты. Вот как думал тот молодой человек. Потому что, видимо, танец – это всегда вызов. А я этот вызов не принял и струсил.

– Я тоже, – сказала Валентина Николаевна.

– Я вас сразу узнал, – сказал ученый. – Только волосы у вас теперь светлые. Крашеные?

– Нет. Тогда были крашеные. Это была моя перовая роль. Не хотела парика, выкрасилась в темный цвет. Я играла гречанку в фильме этого клоуна. Он сочинил фантастическую повесть про гречанку. Называлась «Голубая жилка Афродиты»… Я была тогда археологом… Я была тогда влюблена в этого дурака…

– Потом из этой истории сделали фильм, – сказал приезжий. – И на роль гречанки взяли Валю. У нее на физиономии было написано, что она может сыграть эту роль. Впрочем это была ошибка.

– Да, – сказала Валя. – Впрочем, это была ошибка. Я сыграла эту роль. Был большой успех… Почему я с вами веду такие разговоры? Переменим пластинку.

– Сейчас, – сказал ученый и тронул какую-то ручку с края стола. – Ультразвуковая музыка, – извиняясь, сказал он. – Для настроения. За порогом слышимости.

– Я бы вас поубивала обоих, – сказала актриса. – Вы с нами как с кроликами, честное слово. Что-то мне весело становится – это опять пластинка?

Ученый кивнул. Актриса закрыла лицо руками. Приезжий наклонился и рывком отломал ручку у края стола. Блеснула искра. Столик зажужжал и затих.

– Ну вот, – сказал приезжий. – Поговорим в натуральном виде.

– После этого я играла только всякое «кушать подано», – сказала актриса. – Потому что умела только подражать кому-нибудь, и все мое искусство зависело от прототипов… а, как на грех, никто из женщин не поразил больше моего воображения… Потом за роль Офелии мне дали звание. Но это звание дали Шекспиру, а не мне – это-то уж я понимала… Актрисы из меня не вышло… Во мне не оказалось ничего своего… Любовь была книжная, роли или натурные слепки, или автор классик… ничего своего…

– Врешь! – сказал приезжий и стукнул кулаком. – Врешь!

– Правду говорю, – сказала актриса с тоской. – Скрываться бесполезно… Ты сам этого хотел… Мне все равно…

– А танец! – сказал приезжий. – Танец на площади, от которого захватывало дыхание!

– Плясать… – сказала актриса. – Кому это нужно?…

– Высшее искусство – это танец, – сказал приезжий. – Признаем это со смирением. Потому что это раскованный человек. Танец – это единственная реальность в искусстве, показывающая, как выглядит счастливая жизнь. Человека, который видит танец прекрасной женщины, охватывает экстаз, только потом ему почему-то плакать хочется.

– Боже мой… – сказала актриса, – Если бы я в это могла поверить… Наверное, это опять какой-нибудь проклятый стол работает, и подкрадывается, и поет неслышно… Мне кажется, я догадалась, какой толчок вызывает вдохновение… Если бы я в это могла поверить, я бы сказала «здравствуй, жизнь, нерастраченная, спящая во мне жизнь»…

– Ну что ж, – сказал приезжий медленно. – Теперь, пожалуй, можно и рассказать… что я считаю этим толчком…

Он расстегнул ворот. Теперь было видно, как он устал.

– Бытие определяет сознание, так? – сказал он – Так. Социальные изменения привели к раскрепощению сознания, так? Так. Тогда обнаружились резервы, о которых не подозревали… множество талантов. А почему не все?… Ведь творчество – наиболее естественное поведение человека. Я предлагаю свою версию. Если она не универсальна, если она годится только для состоявшегося коммунизма, значит надо помочь ему состояться… Я считаю, что толчком к вдохновению служит нежность… Что?… – испуганно спросил он. – Я кого-нибудь обидел?