Язык Города - Владимир Колесов

— То-то вот и есть, заведешь ты с своей Францией дядю-то в какой-нибудь будуар, где нам по шее накладут.

— Не заведу-с, потому будуар, дяденька, это дамская спальня-с, а не буфет-с... Главное, что меня сбило, слова сходственны-с, буар, бенуар... Распивочное слово-с!

Однако никак не спастись героям от родного псковского говора: он был вставши (а то и встамши, как говорят южнее Пскова), по лестнице бегамши и пр.

Еще осторожно, но настойчиво (с 1862 г.) пробивались в литературный текст (например, у Н. А. Лей-кина, прекрасно знавшего быт и язык петербургского «купецкого» сословия) купеческие выражения: А завтра литки с тебя 'поставить выпивку'; с меня вдвое слупили 'с меня вдвое взяли'. Лексикон купца не богат: купил, перекупил, продал, запродал, обработал— вот почти и все. Но, по наблюдениям И. И. Панаева, купец любил порассуждать о литературе и политике, о высоком и прекрасном, о суете и ничтожности жизни.

Однако, желая сказать ласково, вежливо, как привычно в народе, купец и народной речью пользуется невпопад; то не тем суффиксом, а то и слово поставит не там: Важнец... манер хороший... эдакой манерец (да н слово французское тут не к месту: оно означает просто 'внешний вид'). Сопряжение несоединимых стихий в бытовом разговоре — вот еще одна особенность развития разговорной русской речи в городском обиходе; и на этом социальном уровне она пыталась впитать в себя чужеродное слово. Но желания заимствовать слово мало — нужно постичь понятие, то, что за ним стоит, а для того нужна культура. Не переварил «купецкий» желудок этакой смеси, не удалось ему сочинить свойственный лишь для купца жаргон. А все потому, что хватался за внешнее, думал примазаться сбоку. И ухватил одну лишь форму: Надену новый галстук, перчатки, припущу в голову помады, выйдет полный шарман-с...; Положим, что прахтикой до всего можно достукаться... и тут же погрубее, привычным слогом: А ну, бабье!..; Дальше лезть или тут оставаться?; Что же наобум лупить?..; Позвольте рожу умыть... Так изъясняются герои Мясницкого, но примеров множество, и все в том же роде. Экспрессивность подобной речи повышается от обилия сочетаний грубых глаголов и существительных: Народищу здесь напихалось!; и певца притащи; винища обтрескался. Существительные используются обычно грубоватые, синонимы к литературным (морда, рожа, харя вместо лицо).

Синтаксис прост, краткое предложение обычно заканчивается глаголом или прилагательным, употребленным в составе сказуемого: Рожа у него сурьёзная. Вынесение в конец высказывания и определяет особую важность сказуемого, которое призвано сообщить нечто новое, подчеркнуть желаемое действие. Поскольку же об этом действии как бы попутно сообщается в эмоциональной фразе, новизна и важность излагаемого теряются за личною заинтересованностью говорящего. Он незаметно желает себя показать, себя проявить, ставя свои впечатления выше события, дела, о котором речь. Логически удачная фраза в накале эмоций утрачивает свой коммуникативный смысл.

Но не чужд купцу и высокий стиль, в минуту тревоги, опасности, скорби он заменяет манерную французскую «речь»-.Вперяйте взоры, дяденька, вперяйтe!..; Только бы Лизочку с тетенькой об ря-щить-с!..; Чего-с? Кажется, они ни шиша н е глаголят...; у нас, в Черноболотинске, певческие цатреты харчистые, прямо сказать морды глянцевые с спиртовым лаком, а у тебя измождение...

Таково отношение купца к русской речи. Он всеяден: может заглотнуть все, что окажется рядом. Но вот как ни старается он говорить по-русски, ничего не выходит. От своих отбился, к чужим не пристал. Сложилась своя особая речь, свои манеры и вид. Любое слово — и чем чуднее, тем лучше — ставится так, чтобы прежде всего выразить свое отношение к людям, к посторонним. Беззастенчиво, по-хозяйски, невзирая на все, что привычно. Хозяин идет, разойдись, гуляем!..

МЕЩАНСКАЯ РЕЧЬ

Наша великая северная столица есть единственный город в мире, не имеющий своей собственной черни (populace) и своего собственного мещанства {bourgeoisie, B?rgerschaft).

«Северная пчела» (1839)

Сначала о слове, за которым скрывается важное Понятие. Мещанство известно с начала XVI в.: стало расти по местечкам, по слободам да посадам торговое и ремесленное население: не дворянство и не власть, но и не крестьянство, а что-то «посредне», как любили говорить в те времена. А то, что «посредне», по характеру своему неустойчиво и безразлично ко всему на свете, кроме барыша его.

Прозябало так мещанство до XVIII в., а с петровскими реформами все больше стало входить в силу, экономическую и властную. И стало оно, если можно так сказать, не оскорбляя высокого слова, мещанством «классическим». «Мещане в городе юркие, но сытенькие»,— сказал о них М. Горький. В XIX в. развитие капитализма всколыхнуло это затишное многолюдство, породило класс, который долго и не знали, как именовать: то ли по старинке мещанством (так предпочитало правительство), то ли выжидательно средним сословием, то ли буржуазией (как полагали революционные демократы еще со времен Герцена). В начале 60-х годов русский читатель не мог отличить своего мещанина от западного буржуа, и это сбивало с толку в политической оценке событий. Л. Ф. Пантелеев свидетельствует, что в те годы было неясно, как могут мещане препятствовать, например, движению Гарибальди: «О мещанах же я имел понятие как о низшем городском классе и никак не мог понять, почему мещане сыграли такую печальную роль в судьбах Италии»; «И никто из приятелей не мог разъяснить, что тут под словом „мещане" надо понимать bourgeoisie, и какой смысл соединяется с этим словом».

Но постепенно из слова рождается и понятие. Сначала — о западных буржуа. У Д. И. Писарева еще солидный bourgeois; у А. М. Скабичевского — по-русски: похожий на западного буржуа; у И. И. Попова: Он отрицал русскую буржуазию, а всех промышленников и купцов брал под скобку «кулака»; и вот в 90-е годы XIX в. Г. И. Успенский русским словом буржуй нарек русского кулака.

Мещанскую драму еще И. А. Гончаров называл буржуазной — на французский образец. Писатель обвинял разговорную речь в омещанивании («на сцене отвыкли говорить языком образованного общества»). Героиня романа П. Д. Боборыкина, говоря о мещанском быте, молвит: Есть жизнь будничная, буржуазная, пошлая. И она же, посмотрев в театре «Грозу», характеризует Катерину: Говорила своим мещанским jargon простые мещанские слова... Мещанство и буржуа как бы слиты в одном понятии.

Поляризация русского общества к концу XIX в. привела к несомненному разграничению понятий. Мещанство— достаточно широкое понятие, а буржуазия — особый класс. Публицистика окончательно определила ее место в социальном процессе и утвердила название буржуазия. «Средним сословием» стала интеллигенция, со свойственными ей в предреволюционные годы колебаниями и смятением чувств

Слово мещанство осталось как бы не у дел Но так лишь казалось. Внутренний смысл его теплился в самом наборе букв и звуков: мещ-ан-ин-ъ. Тот, кто занимает чужое место, кто мешает делу, кто живет по принципу «моя хата с краю...». Еще В. Г. Белинский хлестко определил эту середину, которая в нравственном отношении хуже крайностей. Это сословие, «которое на низшее смотрит с благородным презрением и чувством собственного достоинства, а на высшее с благоговением. Оно изо всех сил хлопочет быть их верною копиею; но назло себе остается каким-то средним пропорциональным членом, с собственною характеристикою, которая состоит в отсутствии всякого характера, всякой оригинальности и которую всего вернее можно выразить мещанством во дворянстве».

Однако то мещанство — только прообраз «настоящего» мещанства. В XIX в. все отчетливее в русском обществе формировалось представление о мещанине. Дома у себя я могу быть мещанином! — восклицает чеховский герой. Такое значение слова окончательно определилось на волне революционного движения как результат реакции на общие, социальные интересы людей. Мещанский ум, мещанские привычки, мещанская жизнь — такие выражения породило начало XX в. В публицистике М. Горького отчеканены были слова, заклеймившие мещанина, поставившие его по ту сторону новой жизни: «Мещанин — существо ограниченное тесным кругом издавна выработанных навыков, мыслей и, в границах этого круга, мыслящее автоматически».

Свою речь он любил затемнять книжными словами, которые он понимал по-своему, да и многие обыкновенные слова часто употреблял он не в том значении, какое они имеют. Например, слово «кроме». Когда он выражал категорически какую-нибудь мысль и не хотел, чтоб ему противоречили, то протягивал вперед пРавую руку и произносил: «кроме!» — так повествует А- П. Чехов о манере речи приказчика. Славянизм кроме (с ударением на последнем слоге) напоминает "Риказчику бездонность кромешного царства — кромешный, кромешник образованы от предлога кроме. В одном этом слове не только автоматизм мышления, всегда охваченного одним-единственным словом-символом, не просто обращение к высоким славянским традициям, но и отражение единства мысли, слова и поведения — нерасторжимость их во времени, слишком конкретное восприятие всякой «отвлеченности».