Спецзона для бывших - Александр Викторович Наумов

сильно задел. Мы взяли подпольный спиртзавод, всех их приволокли в отдел, а через три часа их отпустили. И они ходили — лица кавказской национальности — и смеялись мне в лицо. И потом начальник еще мне сказал: «Вы их больше не трогайте».

— Он объяснил, почему нельзя трогать?

— Да это все было понятно. Почему? Потому что его купили. У нас город маленький, там все предельно сжато и все видно, кто, с кем и когда. Там впору у нас сейчас снимать вывеску «Стрежевой» и вешать новую: «Гудермес».

— Понятно, вас задело. А других?

— Ну, другие…

— Все пошли на большую дорогу?

— Нет, люди разные. Кто-то предпочитал из последних сил тянуть семью на эти копейки. А я уже почувствовал вкус больших денег…

— Но ведь кто тянет эту копейку, он там и остался, на воле. Он может в отпуск пойти, он свободный человек! Вы не захотели тянуть копейку и оказались в колонии.

— Дураком был, совсем не ту позицию жизненную выбрал. Очень много раз пожалел об этом.

— На что вы потратили деньги, добытые преступным путем? Ваш материальный уровень сразу возрос?

— Ну не возрос, а скажем так, подстраивался мой материальный уровень под… В общем, я жил с женщиной, которая была из богатой семьи, и я хотел дать этой женщине то, к чему она привыкла. У нее папа большим начальником был… Я вот под это подстраивался. А преступления совершал по глупости. Я был наивной торпедой, так можно сказать. У меня был знакомый, взрослый человек, коммерсант, он как-то подошел ко мне и сказал: «Вот, Алексей, так и так, звери у нас в городе — кавказцы, они совсем оборзели. Смотри, мол, что в городе творится. Надо, наверное, их наказать». И я рот открыл, уши развесил. Конечно, дайте мне дубину. И полетело… Заскочили в палатку, где торговали кавказцы, там деньги на столе были разложены. Один из кавказцев попытался оказать сопротивление, хотел выхватить у меня пистолет из руки…

— Пистолет служебный?

— Нет. Служебных пистолетов у нас на постоянном ношении не было… У меня инстинкт сработал: раз он попытался завладеть оружием, я его тут же на месте убил. А второй, как получалось, был свидетелем. Его я тоже убил.

— А ваш напарник как вел себя? Или ему было все равно?

— Я бы так не сказал. Потому что когда мы обратно в машине ехали, у него руки тряслись, он светофоры не замечал. То есть он, наверное, представлял себе все это несколько по-другому…

— А тут подельник взял да убил?

— Это называется эксцесс исполнителя.

— Как вас нашли, арестовали?

— Подельник разболтал, поделился кое с кем… просто оперативная информация дошла, приехали домой и взяли.

— В самом начале нашего разговора вы сказали: «Я расскажу вам все, как было, с моей точки зрения». А есть другая версия происшедшего?

— Понимаете, я ведь оправдываю себя… хотел оправдать! Вот этой адреналиновой зависимостью. Не хочу оправдывать своей тупостью, а какое-то более-менее цивилизованное объяснение нашел…

— Все-таки интересно, на что же были потрачены деньги, взятые из ларька?

— Купил музыкальный центр, золото…

— Жена не удивилась, откуда такие деньги?

— Не жена, а подруга…

— Она спрашивала?

— Спрашивала.

— Что отвечал ей?

— В духе времени отвечал. У нас шла активная приватизация нефтяной отрасли. Нефтеоборудование перепродавалось. Кто-то где-то купил по дешевке, потом перепродал подороже. Вот так я объяснил своей подруге, что я занимаюсь перепродажей нефтяного оборудования. Ну а преступление… ну что преступление? Грубо говоря, я оказался торпедой у более взрослого, более продуманного человека. Когда его арестовали, он все отрицал, вообще какую-либо причастность. А я сразу был в сознанке, надеялся, хоть что-то выиграю от этого. А потом, когда мне дали восемнадцать с половиной лет… Значит, решили, чтобы я уже никогда отсюда не вышел. Ни-ког-да! Своей подруге я сразу сказал, чтобы меня забыла. Она пыталась писать мне письма, но я не отвечал на них. Сохранил отношения только с родителями, там все нормально… Ну то есть как нормально? Отношения нормальные. Мама никогда свое чадо не бросит, какое бы оно ни было. Ну вот, полгода меня держали в ИВС, в нашем городе, а затем повезли в область, в Томск. Месяцев семь я сидел один в камере, а потом меня подняли в красную хату. То есть не к бывшим сотрудникам, а к уголовникам, которые ранее в лагерях работали на администрацию. Меня сюда поднимали на разработку, хотя что меня было разрабатывать, если я во всем сознался. Они, наверное, думали, что, может, еще до чего-то докопаются. Ничего… А я потом как-то присиделся там, понял, что сидеть всю жизнь и что надо познавать быт лагерей. В зоне главное отличие от свободы — своеобразные межличностные отношения. Здесь каждый преследует только свои меркантильные цели. Повторяю, каждый! И я в том числе. Мне тоже хочется и вкусно есть, и курить хорошие сигареты…

— В зоне реально выбиться из общей массы?

— Нет, из общей массы мы никогда не выберемся. Все одинаковые, но… я ведь могу сесть с человеком, поговорить, он мне даст свои сигареты, а кто-то и не даст. Кому-то посетую на бедность свою, и это примут за чистую монету. Хотя, правда, те, кто отсидел много лет, уже ни на какие байки не клюют.

— Вы говорите: «своеобразные межличностные отношения». Но ведь в зону все пришли с воли. Выходит, уже на воле они были такими?

— Здесь нацепили маску, которую периодически меняют в зависимости от обстоятельств. В общении с вами он будет одним, со мной — другим… И на воле, по большому счету, все в масках. Все играют в эти игры. Только на воле эти игры более нравственные, что ли, когда играют в семью, играют в работу. У каждого своя роль: на работе он может быть исполнительным сотрудником, а в семье — эгоистом. Так же и в зоне: в общении с зэком он один, с работником администрации — другой.

— Попробуйте дать характеристику среднему типу осужденного. Что это за человек?

— Ну… если он будет общаться с администрацией и поймет, что это ему выгодно, он будет делать вид, что они идут к общей цели. Да вроде как по одной дороге. Но у сотрудника администрации своя цель, а у зэка — другая. Хотя дорога — общая. На тех же принципах зэки общаются и между собой. Вроде одна масса людей, все одинаковые, в одних условиях живут, но у каждого свои интересы. Знаете, еще старый, со времен царя Гороха, воровской прием: «Здравствуй, братик!» И лезет обниматься,