Разборки дезертиров - Сергей Зверев

– Ни хрена себе конфетка… – прошептал Аристов.

Булдыгин перестал искать свободу и как-то подозрительно засопел. А девицу между тем освободили от наклейки на рту, внимательно выслушали и стали хихикать.

– Сволочи, – прокомментировал Балабанюк.

Судя по всему, она просилась в туалет (но прежде высказала все, что думает о своей охране). Парни оказались добрыми. Девицу потащили через поляну – к кучке растопыренных кустов, награждая шлепками по попе. Она вертела головой, норовила укусить. Парни от души веселились. Вблизи кустов она попала в запрятанную ямку – завизжала от боли, подвернув лодыжку. Было видно, как по щекам текут слезы. Поднялась на корточки, встала, прихрамывая, вошла в кусты. Затем вернулась, сделав выразительный жест связанными руками. Парни покатились со смеху. Но особо извращаться не стали – распутали руки, после чего девица поволоклась делать свои дела, а здоровяк на всякий случай обогнул кусты и встал с восточной стороны.

С вершины скалы идеально просматривалось то, что не могли увидеть парни. Булдыгин беспокойно заерзал.

– Мы же не собираемся смотреть, как девчонка оправляется?

– А она и не думает, – возразил я.

Она использовала последний шанс вырваться из плена. Вместо того чтобы стянуть штаны и все такое, она прижалась к земле и начала совершать движения, похожие на те, что совершает человек, потерявший золотые часы в опавшей листве. Разгребала землю под кустом – видимо, что-то нашла. Это ЧТО-ТО оказалось полусгнившей корягой. Сжала огрызок обеими руками, встала на колени, сместилась к просвету между ветвями…

На что она рассчитывала? Выбежала из кустов и бросилась на здоровяка, который мечтательно ковырял в носу! Парень растерялся, этого оказалось достаточно, чтобы схлопотать корягой по носу. Здоровяк отшатнулся, закричал. Сделал стойку, выбил корягу. Но девица оказалась проворной, пнула мерзавца в причинное место, отчего тот согнулся, и пустилась наутек. Все произошло мгновенно. Наперерез беглянке уже бежал, теряя собранные подосиновики, разгневанный «грибник». Спохватился тот, что с обратной стороны кустарника. Девчонка была неплохо развитой, имела приличные шансы уйти. Но она споткнулась. Хлопнулась лицом, подвернула вторую ногу. Болевой шок – и уже не было времени подняться. «Грибник» с разгона ее оседлал, схватил за шиворот. Подбегал здоровяк, держась за пораженное достоинство.

– Знаете, господа прокуроры, – угрюмо молвил и сделал паузу сержант, – мне, кажется, один из вас категорически прав – не стоит брататься с этими людьми. Но транспорт не повредит. Да и дамочку жалко. Давайте так, прокурор, – гоните рожок, я обхожу скалу и сажусь на дороге. Через минуту я уже там. Думаю, при верном подходе мы сумеем обезоружить компанию. Их всего пятеро…

Я машинально выудил из подсумка снаряженный магазин. Сержант скатился с горы, побежал по дороге, сверкая пятками. А девицу волокли к машине, одаривая тумаками. Здоровяк с садистским наслаждением стянул ей руки, пережав запястья (она пронзительно визжала), замотал рот. Пленницу отправили в кузов – перебросив через борт, как мешок с картошкой.

– А вот теперь они точно уедут, – печально изрек Аристов.

Я покосился на товарища. Левое веко у Леньки судорожно подрагивало. Мелькнуло что-то справа. Показался сержант. Подмигнул в нашу сторону, соорудив что-то вроде «они не пройдут», растянулся в высокой траве и пополз по-пластунски к кустам. Водила, разобравшись с неполадкой, распахнул дверцу.

– Ну, все, – сказал Аристов. – Как говорят в американских фильмах, надерем им задницы, ребята.

Он медленно поднимался. Нервный тик одолевал.

– Эй, постой, – спохватился я. – Мне кажется, ты рановато засобирался на кладбище.

– Вот именно, – поддержал Булдыгин. – Команды «отдавать концы» пока не было.

– А я не буду маячить, – усмехнулся Аристов. – Отслеживай реакцию, Мишаня, поступай как надо. Сержант поможет.

Он вырос в полный рост, крикнул «Эй, славяне!» и замахал руками.

Реакция людей была просто откровением. Водила не успел забраться в кабину. «Грибник», который был шофером замыкающей машины, встал с открытым ртом. Остальные задергались, стали всматриваться, что там такое растопырилось на скале.

Очередь простучала как гром среди ясного неба. Ленька рухнул, где стоял, закрылся руками.

– Стреляют, товарищ прокурор, – ахнул Балабанюк.

– Я слышу, спасибо.

Вторая очередь ударила по камням. Подтянувшись, я добрался до щербины. Люди в форме даже не стали выяснять, кто мы такие! Двое уже бежали в нашу сторону. «Грибник» со вторым водителем выхватили пистолеты. Первый спрятался за колесом, приладил ствол на сгиб локтя, второй распростерся в траве. Последний бросился к кустам, где уже поджидал Капустин.

Ошибка была очевидной. Сержант произвел одиночный выстрел. Бегущий споткнулся, увяз головой. Автоматчики повернулись боком к скале – один свалился на колено, другой расставил ноги. Существует все-таки боевой азарт! Подпрыгнув, я начал самозабвенно палить. Плечо отзывчиво распухло. Сидящий на колене рухнул, как фанерный щит. Висок окрасился кровью. Второй поддался панике. Выстрелив, не целясь, по скале (но я уже лежал), повернулся, бросился бежать, низко согнувшись. Застучало из кустов – предсмертный вопль, и грузное тело покатилось по бурьяну…

Водила предпринял попытку завладеть кабиной. Заворочался под колесом, забросил ногу. Очередь вдребезги разбила зеркало, нога сорвалась, водила грудью упал на подножку, сполз под машину.

Для «грибника», угодившего под перекрестный огонь, настали трудные времена. Особо он не нарывался – потихоньку отползал. До леса было метров семьдесят. Макушка сержанта вознеслась над кустами. Оценив ситуацию, он произвел выстрел, прыгнул в траву, перекатился. «Грибник» приподнялся, пальнул в ответ, сбив стебелек вороньего глаза с одинокой ягодой (метко, нечего сказать), но сержант уже лежал в траве. Сменил магазин, дослал патрон в патронник. А дальше как на стрельбище: ноги в стороны, упор на локти. «Грибник» успел еще трижды выстрелить, и на этом, собственно, бой закончился. Простучала очередь, тело в траве судорожно вздрогнуло.

Выждав несколько секунд, сержант приподнял голову. Медленно поднялся. Не опуская автомат, подошел к телу, перевернул его ногой, полюбовался. Носком сапога отбросил пистолет. Оскалился, махнув небрежно: слезай, мол, штатский люд, конец войне.

«И зачем такому на дембель?» – подумал я.

– Пойдемте, товарищи офицеры, – встрепенулся Балабанюк. – Чего же мы лежим?

– Спокойно, – проворчал я, выбираясь из укрытия. – Не имейте вредной привычки ходить поперек батьки в пекло.

– Как-то странно это, – пожал плечами Аристов. – Вроде не должны участвовать представители военной прокуратуры в массовом уничтожении людей.

– Не мы начали, – возразил я. – Пойдемте, коллеги. Булдыгин, что с тобой? Все еще борешься с засохшими пятнами?

Булдыгин яростно растирал пятно на куртке. Поднял на меня влажные глаза, заморгал.

– В дерьмо я козье вляпался, Мишаня…

Мы спустились с горки и побрели к застывшей колонне. Сдерживая спазмы, поглазели на мертвых автоматчиков. Серьезные с виду мужики, не дикари какие-нибудь. У того, что с пулей в голове, окладистая бородка, обработанная триммером. Здоровяк женатый – обручальное кольцо на скрюченном пальце.

Ленька подобрал автоматы, прикинул их на вес, как бы выбирая полегче, швырнул один Балабанюку.

– Держи, солдат. Надеюсь, второй раз не потеряем?.. Павел Викторович, ты не хочешь вооружиться?

– Я противник войны, – пробормотал Булдыгин, вызвав нервный смех.

Колонна медленно приближалась. Мы с трудом волочили ноги – не могли заставить их идти быстрее. Оружие тянуло к земле. Сержант, ссутулившись, блуждал по ромашковой поляне – бледный, дерганый. Тяжело в учении, легко в бою, а вот после боя, когда прикончишь трех человек и начинаешь с пронзительной ясностью это понимать…

Он вскинул голову, посмотрев на нас, как на пришельцев, вышел из ступора. Обогнув колонну, полюбовался на шофера, скрюченного под кабиной, покачал головой (порезвились, дескать), побрел дальше. Обошел головную машину, утвердил ногу на скобу-подножку, оттолкнулся, отгибая брезент.

Автоматная очередь простучала из кузова.

Капустин застыл, словно мысль посетила, выронил автомат, сорвался с подножки, покатился в кювет…

Я строчил по кузову, пока не кончились патроны. Со злостью отшвырнул магазин, вставил новый. В машине громко заорали, забилось тело по дощатому настилу. Всхлипывал Балабанюк, размазывая сопли по физиономии, рывками вскидывал автомат, долбил туда же.

Брезент превращался в решето. Мы прекратили огонь одновременно, посмотрели друг на дружку. Пригнувшись, я добежал до Капустина, лежащего ничком в водостоке, перевернул на спину. Лучше бы не делал этого. Изумление запечатлелось на физиономии сержанта, теперь она была какой-то доверчивой, беспомощной, детской. Смерть пришла мгновенно, не успев обезобразить лицо. Четыре пули в груди…