Беспредел в школе Прескотт - Кейтлин Морган Стунич

— Никто не может разрушить нас, Вик. Мы уже сломлены, — сказала, и он заткнул мой рот поцелуем, оставляя задыхаться в его руках.

— Бернадетт, ты — движущая сила, стоящая за каждым моим действием, — повторил он, и я задрожала от звука глубокого голоса. Он мерцал в воздухе и проникал в меня, заполняя каждую трещину, каждый пробел. — Всегда была. Я никогда не смогу в достаточной мере отблагодарить тебя за это, — Вик целовал каждое из моих закрытых век, и я улыбнулась. Еще мне было немного не по себе, зная, что должна также уязвимо открыться для него, когда настанет мой черед. — Без тебя у меня не было бы причины. Причины жить. Причины сражаться. Причины преуспеть. Ты — кислород в моей крови и заряд, заставляющий мое сердце биться.

Весь воздух из легких ушел, и позволила боли от того, что не дышала, обжечь меня на мгновение. Я не имела в виду саму боль, а первый вдох, который сделала, когда наконец нашла в себе мужество снова втянуть кислород в легкие.

— Хоть я и не заслуживаю тебя, — продолжал он, когда перестала пытаться задержать дыхание на долго. Виктор тоже знал, что я делаю это, но он не торопился. Вместо этого растягивал каждое слово, словно моя душа была куклой вуду, а он вставлял в нее иголки. Каждая причиняла боль, но потом расцветало ни на что не похожее удовольствие. — Хоть моя любовь и эгоистична, я хочу, чтобы ты доверяла мне. Закрой глаза и чувствуй свободное падение, Бернадетт. Позволь мне поймать тебя.

Я открыла глаза в тот же момент, как вдохнула, наполняя свои легкие сладким, холодным зимним бризом. На мгновение стало так хорошо, что споткнулась. Вик держал меня. Он наклонился и поцеловал внешнюю сторону моей шеи, посылая огонь в кровь.

— Позволь мне быть твои мужем, и, блять, я клянусь, что буду любить тебя пока мир не уйдет в темноту и глубже, в звезды.

— Другие парни знают, какой ты мягкосердечный засранец? — прошептала я, но это было отвлекающим маневром, и мы оба это знали.

Виктор не был мягкосердечным засранцем, он был нежным только для меня. Я должна помнить об этом.

— Позволишь, Берни? — спросил он, целуя меня в ключицу. Я не потрудилась надеть прилегающий кусочек платья, горло и грудь были обнажены и готовы к его ядовитому поцелую. — Останешься ли ты со мной, пока нас не похоронят в одном и том же гробу, на одном и том же участке, на одном и том же кладбище?

— Ты ненормальный, — пробормотала и не могла противостоять его давлению, и он это знал. — Позволю. Я согласна.

Виктор ухмыльнулся, кладя свои руки на верхние части моих и поглаживая их вверх-вниз, немного согревая.

— Никогда не устану слышать, как ты произносишь это, — сказал он мне, немного хихикнув, когда мои щеки покраснели.

Даже в тусклом лунном свете, наверняка, видно, что я смущена и мне неловко. В ту первую ночь, когда Вик поклялся мне и попросил услышать мои обещания, все, что я сделала — это схватила его и затащила в постель.

Мы трахались всю ночь напролет, ненадолго останавливаясь, чтобы отдышаться.

Сегодня все по-другому. И сейчас мне не выбраться.

— Мои клятвы…похожи на поэму, — осмелилась признаться, поднимая между нами свернутый конверт. — Хоть я и отстой в них, но все же попыталась. Каким-то образом мне становится лучше, словно, написав о своих чувствах, их легче переварить.

Я выдохнула через нос и уставилась вниз на первое слово. Виктор. Всегда все начиналось с Виктора. С момента, когда он толкнул маленького мальчика с горки, который дергал меня за косички пока я не налетела на него в коридоре школы Прескотт.

— Я не считаю твои поэмы отстойными, — сказал Вик, и мне пришлось поднять глаза и найти его взгляд, чтобы удостовериться, что он говорит правду. Они были, как обычно, темными, ночь оттеняла их, но я все еще могла понять, потому что привыкла видеть в кромешной темноте. Он был серьёзен. — Раньше я доставал их из мусора в прошлом году. Каждый вторник и четверг после твоего третьего урока английского языка, — он сверкнул белозубой ухмылкой, когда мои губы раскрылись в удивлении. — Ты много писала о нас, о том, как сильно ненавидела нас.

— Я… — начала заикаться, но Виктор заставил меня замолчать поцелуем.

— Все хорошо. Всем нужна отдушина. Писательство может быть твоей. — Виктор облизал уголок своих губ и потянул пальцы к темно-фиолетовым волосам, немного подпортив их совершенство. Он всегда зачесывает их назад, как какой-то пятидесятилетний байкер с длинными волосами, и мне это чертовски нравится. Хотя ему не помешало бы время от времени портить свой вид. — Моя — насилие. Хочешь обменяться?

Я рассмеялась, но это вышло так, что у меня перехватило дыхание. Моя рука тряслась, и не думаю, что когда-нибудь была настолько уязвима перед другим мужчиной. Ближе только эпизод: я и Оскар на диване Аарона в гостиной. Мои губы сжались, и маленькая волна злости, которую я испытала, закалила нервы.

Я продолжала говорить себе, что не боюсь.

Что означало, что я не боялась никого снаружи. Я в ужасе из-за людей внутри. Каждая буква в этом темном акрониме — возможная пуля прямо в мое гребаное сердце.

— Виктор, — начала я, смотря в конверт, хоть мне и не нужно было. — Мне было восемь, когда я впервые увидела тебя. Пятнадцать, когда возненавидела. Я любила тебя почти десять лет. Сам посчитай. Сложи меня и себя, и ты получишь единое целое. Одно бьющееся сердце в сломанной груди. В хаосе есть красота, в разрушении — мир, в анархии — благоразумие, — смочила свои внезапно пересохшие губы. — Господи, поэма — отстой, — пробормотала я, но Виктор ничего не сказал, смотрел на меня из-под полуприкрытых век. Уверена, вне зависимости от того отстойная эта поэма или нет, меня оттрахают до беспамятства сегодня ночью. — Два сломанных человека не смогут починить друг друга, но нас шестеро, — я замолчала, чтобы взглянуть на Вика и посмотреть, смогу ли понять, о чем он думает. Как обычно, он ничего не выдал. — Шесть сердец, двенадцать рук, десять лет истории. Сделай меня своей женой, Виктор, я буду такой же верной, как и татуировка на твоем предплечье,