Серенада для Нади. Забытая трагедия Второй мировой - Омер Зюльфю Ливанели

– Я ведь не про это спрашиваю. Мне просто надо знать, есть ли в вашей семье история сердечно-сосудистых заболеваний.

Ответ бабушки в последующие годы сотни раз раздавался у меня в ушах. Глядя в потолок, она сказала словно не доктору, а сама себе:

– Раз уж вы ищете заболевание, они умерли от человеческой жестокости!

Мы все онемели. Генерал-профессор хотел было что-то сказать, но затем передумал и вышел. Ассистенты последовали за ним, почтительно прикрыв за собой дверь.

Мы с бабушкой остались одни. Я присела на краешек койки и наклонилась к ней. Она все продолжала всхлипывать. Я ничего не говорила, просто обняла ее за худые плечи и прижалась лицом к ее лицу. Щека у меня была мокрая, но ее ли это были слезы или я тоже плакала вместе с ней, не знаю.

В палате стало темно. Дверь открыла медсестра: «Подойдите позже, пожалуйста!», – попросила я ее.

Я ничего не понимала, но и спрашивать не хотела. В тот момент было важно не удовлетворить свое любопытство, а быть с ней, дать ей почувствовать, что я рядом.

– Я тебе расскажу, – прошептала бабушка мне на ухо, – расскажу тебе то, что я еще никому не рассказывала.

Я молча взяла ее за руку. Она помолчала, затем тихим голосом начала рассказывать. Меня поразил и сам ее рассказ, и то, каким чужим вдруг стал ее голос, который я знала столько лет.

Я была поражена и не могла поверить своим ушам. Разум не вмещал, сколько страданий пережила эта женщина. Моя бабушка, про которую я знала все, к моему изумлению, оказалась совсем другим человеком.

Она родилась в Эгине[33] в зажиточной семье и жила с братьями и сестрами в большом доме, ее дедушка играл на скрипке. Когда ей было шесть лет, пришли военные и забрали ее родителей, дедушку, теток и дядей.

Ведь они были армянами, а всех армян депортировали. Когда об этом стало известно, мать поручила мою бабушку и ее братьев и сестер соседям-мусульманам. Неизвестно, что стало бы с ними в пути: рассказывали, что на дорогах промышляли разбойники, убивали, отрубали женщинам груди, насиловали девушек, отрезали руки, чтобы снять золотые браслеты. Поэтому детей решили спрятать.

Армяне любили соседей-мусульман: это были бедные семьи, которым самим едва хватало на пропитание, но они без колебаний брали к себе армянских детей. К тому же, это было запрещено, и мусульмане подвергали себя опасности.

Дети из окна наблюдали, как уводят их родителей и всех родственников, и плакали вместе со своими новыми семьями.

Но вскоре укрывать у себя детей ссыльных армян стало совсем опасно, и соседям пришлось отдать детей государству, а оно разместило их по детским домам. Шестилетнюю Мари под именем Семахат направили в детский дом в Стамбуле.

Бабушка замолчала, тяжело дыша, словно в изнеможении. Я чуть оправилась от шока:

– А что стало с твоими братьями и сестрами?

– Я о них больше ничего не слышала. Кто знает, куда их увезли.

– А откуда ты знаешь, что твои родители погибли?

– Спустя годы я поехала в Эгин, нашла там семью, которая нас приютила. Мы все плакали. Колонну, в которой шли мои родные, остановили на мосту на границе города. Всех перерезали, а трупы сбросили в речку. Никто не выжил. Да и война шла: была зима, дороги перекрыли бандиты. Колонны из сотен армян охраняли конвои всего по несколько человек. Они ничего не могли поделать против банд. Все это я узнала уже потом. Моих маму и папу убили эти звери.

Я снова взяла бабушку за руку. Слова здесь были не нужны. Я всем сердцем разделяла ее горе. Я поняла, что эта боль за столько лет не утихла, а я узнала о ней только теперь. Бабушка словно собрала все свои силы и продолжила. Голос ее зазвучал увереннее:

– Этих зверей, этих бандитов… я почему-то никогда не считала главными виновными. Может быть, потому что никогда их не видела или потому что узнала обо всем лишь когда выросла. Главными виновными для меня всегда были те, кто принимал решение о высылке – Энвер-паша и его подельники[34]. Их я никогда не простила, всегда ненавидела. Еще и мусульмане! Говорят, что для мусульман самое важное – никого не обидеть. Дай Бог, так и есть. Я скоро умру. Дай Бог, на том свете меня спросят, а я закричу: «Не прощаю!»

Я вдруг почувствовала, как по щекам заструились горячие слезы, и все сильнее сжимала руку бабушки. Мне хотелось сказать ей: «Всё, бабушка, помолчи, больше не рассказывай». Я не хотела, чтобы она снова так глубоко переживала свое горе. Но рассказать обо всем было ее выбором. Возможно, я так думала, потому что жила в обществе, где было принято замалчивать проблемы. Возможно, самым правильным было рассказать обо всем прямо и подробно.

– Ты помнишь своих родителей?

– Как же я могу их забыть! Правда, у меня даже их фотографий нет, лиц я не помню. Но я помню их по-другому, в другом смысле, очень хорошо помню. Очень ясно.

Из рассказа бабушки в тот день я поняла, что Семахат росла в детском доме и ее удочерила одна стамбульская семья. Она повзрослела и вышла замуж за моего дедушку.

– Дедушка знал, что ты армянка?

Впервые за долгое время она слегка улыбнулась:

– Знал. Да и не мог не знать, ведь у меня в документах написано «мухтади».

– Что значит «мухтади»?

– Обращенный в ислам.

– Ты правда стала мусульманкой?

– Никто меня не спрашивал. Я родилась христианкой, но жила как мусульманка.

– Но ты ведь совершаешь намаз и постишься в месяц Рамадан?

– Разве все не молятся одному Богу, что в церкви, что в мечети? Какая разница?

Больше мы с бабушкой на эту тему не говорили, не было случая. Только на следующий день, когда мы снова остались в палате одни, она подозвала меня поближе и тайно, словно кто-то рядом мог нас увидеть, передала мне ключ:

– Это ключ от ящика в моем шкафу. Открой, там для тебя есть подарок. Мама дала мне, прежде чем ее забрали, и я всю жизнь старалась его сберечь, никому не показывала. Пусть это будет твоим наследством от нашей семьи.

Через неделю бабушка умерла в госпитале от сердечной недостаточности.

Когда ее тело вынесли из мечети, имам прочитал молитвы о «благочестивой госпоже Семахат Дуран», спросил присутствующих:

– Каким человеком была умершая?

– Хорошим человеком, – ответили все хором.

Дома я открыла бабушкин ящик и нашла колье. Было видно, что оно очень старое и необычайно