Предел прочности - Иван Сабило

— Не знаю, вполне возможно. Хотя могут и не посадить. У меня до этого случая вся жизнь положительная, там учитывают.

— Что-то я тебе еще хотела сказать о своем разговоре со следователем… Дай бог памяти… Да, вспомнила: следователь, когда вызвала меня на допрос, поинтересовалась, нет ли в тебе маниакальной тяги к женщинам. Я сказала, что нет, что ты…

— Зря, она таки есть. В особенности к умным женщинам. Я сам не свой, когда разговариваю с умной женщиной. Причем возраст не имеет значения.

— Ладно, иди к своим умным, — вспыхнула она и, щелкнув замком, открыла дверь.

Вернувшись домой, присел к письменному столу и слово в слово записал дочкины слова. Чтобы не забыть. Чтобы в моей «Первой молитве» сохранился наш диалог. Когда писал имя нового дочкиного партнера по играм «под столом», что-то меня зацепило: «Игорь, а назад читается „ро-гИ“. Или рога. То есть я — рогоносец. Браво! У моей жены появился тот, с кем она наставляет мне рога. Не зря же он играет с моей дочкой под столом. Видимо, понимает, что самый короткий путь мужчины к сердцу женщины не столько красивые слова и подарки, сколько ребенок. Понравься ребенку — и ты у цели.

Подобная мысль не возмутила, а рассмешила меня. Я и это записал, хотя понимал, что такое открытие не забудется. Оно же заставило меня задуматься над тем, что я собой представляю как личность. Выходит, ничего особенного, если женщина, еще не разведенная со мной, легко заменяет меня другим. У-у, коварные! Никакой верности в вас. Окажись вы без мужа — не в библиотеку помчитесь, не в филармонию, а к какому-нибудь Игорю!.. Впрочем, а кто я есть на самом деле?! Уж если Петру Великому его женушка Марта — будущая царица Екатерина — изменяла, то тебе изменить — сам черт велел. Правда, резонно задать вопрос: а кто такая Марта? Вы, дамочки, думаете, что мы, мужики, о себе печемся, когда выражаем протест против ваших измен? Ни в коем разе. Мы о вас печемся, оберегаем от того, чтобы те, с кем вы нам изменяете, не называли вас потаскухами.

Да, брат, последнее время у тебя открытие за открытием. Есть, есть порох в пороховницах, здесь ни убавить, ни прибавить. Страдания и впрямь очищают человека, и ты это стал понимать. Да, но до „Каравеллы“ ты больше думал о других, чем о себе. О том, как они устроены, как поступают. Как им дается их самая большая драгоценность — жизнь. Кому и чему они ее посвящают, на что изводят. А теперь думаешь только о себе, не умея объяснить, что произошло и почему ты вдруг лишился понимания как себя самого, так и других. Но уже то, что ты видишь это, чувствуешь непорядок в себе, говорит о том, что соображение не покинуло тебя. А если так, то что же ты, козел, не лишенный мозгов, не найдешь выхода в столь нелепом и пошлом деле, как ресторан? И почему до сих пор не поговорил, даже не попытался поговорить со швейцаром? Ты, врач, не объяснил ему своего состояния на момент конфликта, не вразумил его, что бес тебя попутал? Что в то мгновение все неполадки, весь криминал родной страны бросился тебе в голову и всю свою ненависть к порядкам государства ты вложил в свой импульсивный поступок?.. Сон в тебе, очнуться надо. Поговори сейчас, позвони ему и договорись о встрече. Господи, это ж так просто — объясниться и, может быть, поставить точку…

Я без колебаний набрал номер справочного и уже через минуту знал телефон „Каравеллы“. Позвонил, услышал милый девичий голосок. Спросил, как можно связаться со швейцаром Удальцовым, но она вдруг замолчала и тут же еле слышно проговорила:

— С ним нельзя связаться, нынче ночью он умер…

Я застыл с телефонной трубкой в руке, из которой долго и как-то особенно громко раздавались короткие гудки. В голове моей случился обвал мыслей, но первой из них оказалась мысль-надежда, что все кончилось, что мое длительное, мрачное состояние наконец уступит место просветлению и я вернусь в свою прежнюю жизнь. „Есть Бог на свете! — с восторженной благодарностью подумал я. — Есть Бог, и Он вмешался, видя, что я этого не хотел. Что случай со мной — колдовская несправедливость, которую я устроил себе сам… Знает ли о смерти Удальцова следователь? И будет ли суд?“

Положил трубку и лег на диван. Не хотелось ни думать, ни звонить. Но вдруг страшная мысль пронзила сознание: а что, если смерть Удальцова мне предъявят как отягчающее вину обстоятельство?!

Вскочил с дивана, бросился в ванную. Вымыл холодной водой руки и лицо и, не вытираясь, заметался по квартире. Где-то записан телефон Михаила Евгеньевича, нужно спросить, что меня ждет. Попрошу его стать моим адвокатом. Он с Леной приехал к нам защитить меня, а я, пообещав позвонить, не позвонил… Прости, Господи, за мое презрение к нему и к другим людям. И за швейцара прости, если можешь. Дай силы смирить гордыню и стать достойным сыном и братом моей матери и сестер. И никогда не разлучай меня с Аленой, а дочке помоги расти здоровой и умной девочкой… Я не прошу много, это в Твоих силах, Господи, в остальном — сам постараюсь. А если суждено быть наказанным и заключенным, дай, Господи, сил и времени пережить наказание, чтобы искупить вину. Прости меня…

Петербург-Москва, 2010