Предел прочности - Иван Сабило

— Никогда, — сказал я. — Но мне кажется, на меня в большей степени подействовало присутствие автора «Мясного отдела». Не могу объяснить, почему я так думаю, но убежден, что в нем основная причина.

Мама поджала губы, резко поднялась:

— Собирайся. Поедем в ресторан, я хочу поговорить со швейцаром.

— Перестань. Еще не хватало, чтобы ты нервничала из-за какого-то швейцара. Тебе мало того, что пережил я?

— Нет, не удерживай. Я так оставить не могу. Нужно увидеть его, повиниться за сына, попросить прощения. Я — мать, он меня поймет и простит.

Она заметалась по квартире, а я стоял как вкопанный, не зная, что делать. Хотя нет, знал: без меня она не поедет хотя бы потому, что не знает, где находится ресторан.

— Мама, твой порыв объясним, но делать этого не нужно. Правду я сказал только тебе. Никому другому я не могу признаться, что я — грабитель. Я — честный человек, и ты это знаешь. То, что со мной произошло, абсурд и нелепость. Не хотел я грабить его, не хотел, а как такое вышло — ума не приложу. И вообще, пора на работу, вечером поговорим.

Я вышел на кухню, с трудом съел кусок рыбы и хлебнул чаю. Мама сидела рядом на кушетке, держала на коленях приготовленную мне свежую рубаху и что-то спрашивала. Ее лицо горело, как иссеченное крапивой, а пальцы рук дрожали и не гнулись, будто закоченели от холода.

— Да, да, — тихо сказала она. — Вроде бы пустяковое дело, пустяковое. Но оно получило официальный ход, и остановить его нелегко. Потребуют характеристику с работы, а значит, и там станет известно. Тебе решать, как поступить, но я бы на твоем месте призналась. Может, бог даст…

— И загремел в сумасшедший дом на принудительное лечение от алкоголя, да? — спросил я и встал. Нужно уйти, чтобы она успокоилась и отдохнула. Взял сумку, поцеловал ее и вышел.

Всякий раз, отправляясь на работу, я иду не к троллейбусу, что значительно ближе, а к автобусу, чтобы пройти мимо дома, в котором живет моя дочка Мила. Если дочка гуляет с бабушкой во дворе, то бежит ко мне, расставив руки. Ее порыв, будто полет, заставляет сжаться, замереть мое сердце. Я смотрю, нет ли чего на ее пути, чтобы не споткнулась, не упала. Подхватываю на руки, и она, повернувшись к бабушке, замирает, улыбающаяся и счастливая. «Папа! — радуется она. — К нам присол папа!»

Ей четвертый год, она мудра и правдива, как старуха. Однажды меня поразил ее ответ. Когда я спросил, кем она станет, когда вырастет, она тут же ответила: «Мила, когда вырастет, будет конфетницей. — И, помолчав, добавила: — Буду делать конфеты, потому что я их люблю».

Я похвалил ее, сказал, что лучше всего делать то, что любишь, что тебе по душе. И спросил у жены, кто научил ее так отвечать. «Никто, — сказала она, — сама придумала. Она вообще в последнее время делает большие успехи в своем развитии. Так что отсутствие папочки ничуть не сказывается на ее росте».

Это укол в мое сердце, лишнее напоминание, насколько они обходятся и дальше будут обходиться без меня. Я понимаю, что со временем могу для дочки стать не отцом, а всего лишь одним из миллиона мужчин, которого, в отличие от них, она почему-то называет папой.

Изменить что-либо в создавшемся положении я не могу. Но в глубине души надеюсь, что рано или поздно дочка поймет меня и в конце концов придет ко мне. Я тешу себя этой надеждой, хотя понимаю, что той близости с дочерью, которая закладывается в раннем детстве, у нас с ней никогда не будет.

Если мне случалось укладывать ее спать, я пел. Она прислушивалась к моему голосу, мелодии и словам. Я выбирал самые красивые, самые мелодичные песни. И замечал, что они, как правило, всегда грустные — будь то детские или взрослые. Внутренним чутьем я угадывал, что грустные песни по-особому сближают меня с дочерью, что в грустной песне больше души и понимания окружающего мира, чем в песнях динамичных, ритмических.

Дочка у меня быстро засыпала. Мама и бабушка разводили руками и удивлялись, как мне это удается. А я точно знал, что, меняя интонацию голоса и стараясь разговаривать с дочерью как со взрослым человеком, я вселял в нее спокойствие и уверенность в том, что окружающий мир прочен и устойчив.

Она закрывала глаза и погружалась в сон. Я пел тише и тише, пока не убеждался, что дочка спит и мое присутствие теперь не обязательно. Я выходил к жене и к ее матери и с огорчением начинал понимать, что разговаривать нам не о чем, что единственный предмет разговора — дочь — отсутствует, и, чтобы не тяготиться молчанием, уходил. Моя дочь как будто принадлежала не мне. Часто, держа ее на руках, я думал: «Моя и не моя». Эта мысль подчеркивала всю безысходность нашего положения, открывала пропасть, разделяющую нас с дочерью, но прежде всего с женой. Для того чтобы мне быть с дочерью, нужно быть с женой. А это не нужно ни мне, ни ей. Наш брак обречен, потому что никаких совместных путей у нас с женой не существует.

Оставалось одно — запретить себе думать всерьез о семье и только к дочери относиться по-отцовски, то есть быть ей другом и помощником, пока она растет и нуждается в моей помощи. И по возможности влиять на жену, чтобы она не напрягала дочку сделаться вундеркиндом, а старалась воспитать ее нормальным, здоровым ребенком с глубинным пониманием всего, что ее окружает, и развитыми чувствами. Пускай у нее на первом месте будут доброта и щедрость, а потом знания, увлечения, страсти.

«Наша дочка пошла раньше других детей!» — гордилась мать. «Да, потому что меньше болела», — отвечал я. «Наша дочка говорит лучше других детей, даже тех, кто намного старше!» «Ничего особенного, говорить не значит думать», — отвечал я, подавляя в себе радость, схожую с радостью матери. «Наша дочка соображает лучше многих взрослых…» «И правильно делает, — говорил я. — Многие взрослые вообще не соображают. Так что ничего удивительного…»

Такие разговоры не огорчали, но и не радовали меня. В словах жены я не видел ничего, кроме личного тщеславия. Ее не устраивало то, что могла наша дочка в соответствии с ее возрастом, ей хотелось, чтобы она превышала свои возможности и ставила рекорды. Как если бы какие-то родители ждали, что их трехлетний ребенок поднимет штангу весом в сто килограммов. И не только ждали, но и понуждали его к этому.

Я приносил деньги. Больше того, что положено, если бы это были алименты. Иногда жена отказывалась, говорила, что ей достаточно и меньшего, но я настаивал: «Я даю дочке, ей нужны витамины и фрукты…»

Может быть, если бы я не просиживал долгими вечерами за книгами, рукописями и материалами для газеты, может быть, имей я больше свободного времени, я сумел бы наладить отношения с женой и сносно исполнять роль мужа и отца. Но для этого нужно отказаться от собственной жизни и примерить на себя жизнь другого человека. И это в тот момент, когда потрачено десять лет на литературу, когда в моих рассказах и повестях знающие люди находят перо способного человека. Мне хорошо известно, в каких мучениях складывалась жизнь многих писателей в семьях, где их не понимали. Впрочем, это еще не все. Еще была Алена, из-за которой я не мог помышлять о возвращении к жене. Не мог и не хотел…

Теперь, проходя мимо дочкиного дома, я пристально вглядывался в окно — не мелькнет ли ее фигурка? Два окна затянуты шторами, и только в третьем, на кухне, открыта форточка, а на раме сидит крупный сиреневый голубь.

«Дочка еще спит, — подумал я. — Сегодня к ней придет прощаться ее московская бабушка. Придет, хотя боится приходить, помня о том, как однажды она вошла в комнату в тот момент, когда Рита кормила дочку грудью. „Зачем вы вошли? — взвизгнула Рита. — Вы что, не видите, что я кормлю?!..“ Мама растерянно пробормотала что-то бессвязное, мол, что же здесь такого, я же не чужая и вообще здесь нечего скрывать… даже мать Иисуса Христа художники рисуют кормящей… Это в ее характере, — думал я о Маргарите. — Это лишь подчеркивает ее желание выглядеть более значительной, чем она есть на самом деле».

Я сел в автобус, прильнул к стеклу. Мысленно поблагодарил дочку за то, что она хотя бы частично вытеснила швейцара из моего сознания, и постарался и дальше быть с нею. Заставил себя вспомнить слова, которые я написал для нее под ее первый в жизни Новый год: «Сегодня в полночь, когда часы двенадцать отзвонят, а ты уснешь, пускай тебе приснится, как кто-то маленький по комнате пройдет и остановится с тобою рядом. Поправит одеяло и подушку и тихо скажет: „Здравствуй! Я — Новый год, я маленький, как ты. Я долго шел, мой путь был слишком труден. И все-таки я здесь, я у тебя в гостях. Ты спи, а я чуток побуду здесь, рядом постою, пока ты не проснулась, потом уйду. Проснувшись, не зови меня — я лишь во сне бываю и в сказках я живу. А наяву — в календаре листком, в котором единичка означила мой первый в жизни день. Будь счастлива. Светает. Дрожат твои ресницы. Ты просыпаешься и сразу — в Новый год!..“»

От придуманных почти два года назад слов, но еще больше от тепла, которое излучала дочка, хотя была сейчас не со мной, я успокоился и перевел дух. Слава богу, что мне плохо. Говорят, страдания очищают человека. Интересно, что скажет Маргарита, когда ее вызовут на допрос? Усугубит мою вину или постарается убедить следователя, что я не способен на такой поступок? У нее теперь есть возможность одним махом лишить меня общения с дочкой. «Друзья познаются в беде», — утверждает популярная поговорка. Но все пословицы и поговорки вспоминаешь и восхищаешься их мудростью не до, а после беды, когда не остается ничего иного, как кусать локти. Ох, жена! Случись с тобой подобное, я бы горы свернул, чтобы тебе помочь. А ты станешь высчитывать, стоит ли меня выгораживать. Ох, жена, жена! Как мало мы друг друга знаем!