Венера в русских мехах - Татьяна Васильевна Бронзова

пел вдохновенно, с большой отдачей, как будто и не выступал только что перед студентами в течение трех часов.

Я не люблю фатального исхода,

Поэтому об этом не пою.

Я не люблю любое время года,

В которое болею и не пью.

Я не люблю открытого цинизма,

В доверчивость не верю и еще,

Когда чужой мои читает письма,

Заглядывая мне через плечо.

– Какой мужчина, – шептала Людка Веронике. – Умереть и не встать!

И Людмила, и Вероника еще никогда не были в обществе, где так откровенно говорили о том, что происходит в их стране. Мало того, они еще не очень и понимали, что, собственно, происходит. Вероника слушала, впитывала в себя все новое, тревожащее ее привычные представления о мире, и ей хотелось только одного: познать и понять. Людмила же особо не вникала в смысл того, что она слышала. Ее будоражило то, что она находится в одной компании с такими знаменитыми людьми и что хозяин мастерской Петр бросает на нее совсем не невинные взгляды. Она чувствовала, что нравится ему, и это поднимало ей настроение. Он ей тоже понравился сразу, как только она переступила порог этого дома. Предвкушение нового романа волновало ее, и больше ни о чем ей и не хотелось думать.

Ищу я выход из ворот

Но нет его. Есть только вход

И то – не тот…

– пел Высоцкий.

Только под утро, которое дало о себе знать тем, что вышло на светлое голубое небо яркое красное солнышко, стала расходиться богема по домам. Некоторые, правда, уже не могли двигаться от изобилия принятого, но таких было мало. Лысый похрапывал на диване под бюстом Ильича, и поэтесса Молчанова прикорнула в глубоком кресле на другом конце мастерской. Высоцкого увезли те же люди, что и привезли.

Вероника огляделась, но нигде не увидела Людку. Николя разговаривал с какими-то деятелями культуры, Гюстав прощался с молодым начинающим литератором Семеном, и Виктория заметила, что тот отдал французу свой отпечатанный на пишущей машинке роман, из которого читал им главу в начале вечера. Петра тоже нигде не было. «Хозяин устал и пошел спать», – решила Вероника.

«Хозяин должен быть бодрым и свежим до ухода последнего гостя», – учила ее в детстве бабушка. Но здесь, в этой мастерской, все было вопреки правилам. Здесь люди свободно приходили и уходили не прощаясь, говорили, о чем хотели; здесь сами доставали себе тарелку и рюмку из буфета, здесь каждый мог заглянуть в стоящий на кухне холодильник, сварить картошку и сосиски на закуску.

– Кто же уберет все это за нами? – спросила Вероника Гюстава, указывая на стол, заваленный грязной посудой.

– С утра к Петру приходит одна старушка.

– Тогда можно уходить, – обрадовалась Вероника тому, что перспектива уборки ее не касается. – Вот только не понимаю, куда Людмила подевалась?

– Людми-ла мне измени-ла, – подчеркивая рифму, ответил Гюстав. – Ты не беспокойся. Она в порядке и давно в постели.

– Я и не заметила, когда она уехала, – удивилась Вероника.

– Она и не уезжала. Она с Петром. И он просил нас о ней не беспокоиться, – добавил Гюстав.

«Нашла, значит, себе приключение», – подумала Вика.

Когда Гюстав остановил машину у дома Вероники, Николя вышел тоже.

– Подожди меня, – попросил он друга.

В подъезде Николя крепко обнял Веронику и поцеловал. На этот раз по-настоящему. Так, что у нее дух захватило и коленки стали подкашиваться. Чтобы не упасть, она освободилась из его рук и быстро побежала вверх по лестнице. Хотелось кричать от переполнявшего ее счастья. Наверно, это и есть любовь! Таких чувств она еще ни к кому не испытывала!

– До завтра, – крикнула она.

Глава 11

В восемь пятнадцать утра Людмила Коротышкина, как было приказано накануне, сидела в кабинете майора внутренней государственной безопасности Лыковой Маргариты Львовны.

– Художника зовут Петр Волгов. Он Ленинов лепит.

– Не «Ленинов лепит», а делает скульптуры вождя мирового пролетариата, – сурово поправила ее Маргарита Львовна. – Знаю такого.

Маргарита Львовна сняла телефонную трубку и набрала чей-то номер.

– Здравствуй, Быков! Лыкова говорит. Вас интересует мастерская скульптора Волгова? – спросила она, в упор глядя на Людмилу. – Хорошо, я подожду.

Пауза была довольно долгой. Маргарита Львовна держала трубку у уха, а сама смотрела на Людмилу, как удав на кролика. Коротышкиной стало не по себе. У нее было такое чувство, как будто она в чем-то провинилась, и ей стало страшно. Всей тяжестью она вдавилась в стул, на котором сидела, а ноги приросли к полу. Как загипнозитированная, она тоже смотрела на Льва Маргаритыча, не в силах отвести глаза от ее взгляда. Наконец на том конце трубки заговорили, и Маргарита коротко ответила:

– Одна из моих девушек была там вчера. Есть! Все будет сделано.

Лыкова положила трубку и строго произнесла:

– За его мастерской идет наблюдение. Там собираются неблагонадежные люди, порочащие Советский строй. Можешь что-нибудь рассказать?

– Да, – торопливо согласилась Людка, боясь, что ее тоже причислят к этим неблагонадежным. – Там был один писатель. Молодой, Семеном зовут. Он читал из своей книги. Я сразу подумала, что он порочащий.

– Почему?

– Уж больно смешно он колхозную жизнь описывает.

– Кто еще был?

– Один известный артист из БДТ, – и Людка назвала фамилию.

– Понятно. Этот увлекается Бродским. Читал? – спросила Лев Маргаритыч, и явно предаваясь каким-то приятным воспоминаниям, слегка улыбнулась.

– Не знаю. А кто такой Бродский?

Маргарита Львовна не ответила, полуулыбка сразу исчезла с ее лица, и оно стало суровым. Молча, в упор она посмотрела на Коротышкину.

Людка испуганно продолжила:

– Поэтесса была одна. Фамилия ее, кажется, Молчанова. Я в ее стихах ничего не поняла. Еще был Высоцкий.

– Актер Высоцкий?

– Да. Он поздно подъехал, после какой-то встречи. Я так поняла, что все из-за него и собрались вчера.

– Пел?

– Кто?

– Высоцкий! – Маргарита Львовна чуть не добавила слово «дура», но сдержалась. «Эта Коротышкина – просто клад, – подумала про себя майор, – в меру трусовата, в меру глуповата. Может быть хорошим информатором».

Глава 12

Вероника в этот рабочий день просто «летала» с мехами в руках по залу, сияя от счастья. Николя сказал ей, что улетает в Париж только утром в понедельник.

– У нас целых два дня впереди и сегодняшний вечер, – шепнул он. – Дядя Поль был так добр, что разрешил задержаться в Питере на воскресенье.

«Хороший, славный дядя Поль», –