Романтические истории - Альберт Вениаминович Цессарский

Может быть, она просто глупа?

— В начале года на конференции вы дали слово всем записавшимся. Всем, кроме нее. А она готовилась. Написала выступление. Два раза читала его нам.

— Как я могу помнить все эти подробности! Ну, увидел незнакомую фамилию… Зубцова? Вот, вот. Время было позднее… Да вы хоть напомните, какая она… внешне, лицо, что ли. Ведь я до сих пор не знаю, о ком вы говорите!

Наконец-то и она растерялась. У нее даже лицо обмякло и рот приоткрылся.

— Не помните! Господи боже мой, такая чудесная… Такой человек! Ей лет под пятьдесят. Невысокая. Глаза! Удивительно добрые глаза. Такая милая, спокойная… Ну, я не знаю, как описать!

Андрей Петрович встал, вышел из-за стола.

— Давайте кончать. Поверьте мне, все это сплошное недоразумение. Никогда ничего против нее я не имел. Дело только в ее мнительности. Так ей и скажите. Договорились?

Она растерянно кивнула.

— И вот что! — Он обрадовался, что тягостный разговор окончен. — Чтоб уж совсем ее успокоить, расскажите ей, что я даже не знаю ее фамилии и совершенно не помню ее лица! — Он замолчал, добродушно улыбаясь и ожидая, чтобы она ушла.

С девушкой стало твориться что-то непонятное. Лоб и шея покрылись красными пятнами, глаза за стеклами потемнели, губы затряслись.

— Даже лица ее!.. — сказала она с ужасом. — Лица! Нежности!.. Как, как вы только можете… — Она вскочила, попыталась еще что то сказать, но у нее вырвались какие-то нечленораздельные, рыдающие звуки, и она выбежала из кабинета.

Андрей Петрович пожал плечами, покрутил головой, буркнул что-то вроде:

— Дамочки! — и уселся за стол.

Он снова принялся за письмо из управления. Письмо показалось неинтересным. Взялся за почту. Читал, подписывал, подчеркивал, зачеркивал. Разговор с девушкой не шел из головы. В комнате будто продолжало звучать то выражение обиды, отчаяния и презрения, с которыми она говорила последние слова. Он стал думать о Зубцовой, пытался вспомнить ее лицо. И не мог. И это было почему-то неприятно. Так неприятно, что мешало нормально дышать, теснило грудь. Казалось, достаточно вспомнить, чтобы отвалилась глыба и можно было вздохнуть полной грудью. Он мучительно напрягал память. Но в памяти, как нарочно, возникали лица и картины давних лет. Будто по стеклу перед ним текла эта дымка неясных очертаний, а сквозь стекло он видел свою плотную руку с набрякшими пальцами и кустиками черных волос на суставах, бумаги, стол.

Вот молчаливый крепыш с бычьей шеей — сокурсник, одаренный математик Валя Носенко, а вот остряк и выдумщик Яшка Халецкий с чахоточными глазами и торчащим кадыком. Возник накат из сосновых бревен, склонилась над костром дежурная медицинская сестра Леонора. Из-за нее у него с комбатом были натянутые отношения. Но комбату везло… Где они все, кто они теперь? Отстали, осели, поблекли… А его жизнь после войны сразу развернулась и помчала, как праздничный поезд — с громом и музыкой. Одна за другой крупнейшие на всю страну стройки, награды, газеты… Но сейчас вспоминается почему-то прежнее — институт, фронт… Лица Зубцовой не было. Он даже вообразил себе ее полупустую комнату и кушетку с огромной белой подушкой. Но вместо лица — мутное пятно, сквозь которое просвечивало: «В ответ на ваш номер…» Фу, наваждение! — отмахнулся Андрей Петрович, решительно отодвинул папку и пошел в цех — посмотреть в натуре то, что они с Федоровым решили переделать.

Секретарша, видимо, просигналила Федорову, потому что тот уже нагонял его гулкой рысцой, сияя и лоснясь.

— Последняя примерочка?

«Чему он радуется?» — подозрительно подумал Андрей Петрович.

— Еще идея, Андрей Петрович! Разобрать ту стенку и дать сквозной транспорт!

Никогда раньше его не раздражало, что у Федорова толстые щеки и что говорит он, захлебываясь слюной. Но сейчас это вдруг сделалось нестерпимым. Глыба в груди повернулась и уперлась углом в горло. Он принялся усиленно думать о другом. Снова увидел пустынную комнату и одинокую фигуру на кушетке. Лежит там и страдает. Вообразила, что он только и мечтает, как бы ее унизить…

Он даже усмехнулся. Федоров заметил:

— Вы сомневаетесь! Сейчас измерю шагами…

Да, в нем не было нежности. Но разве иначе он мог бы делать свое нечеловечески трудное дело?! Она должна это понимать, вместо того чтобы лежать там и пережевывать, когда он не поздоровался, когда оборвал, когда не ответил. Негодует, мучается, сердце как-то там реагирует, начинаются всякие гипертонии… Он вдруг так ясно увидел этот красный живой комочек, который судорожно сжимается от одного грубого слова, что ощутил его в своей груди. И тотчас испытал пронзительную боль.

Он прислонился к стене, прикрыл глаза. «Неужели от простуды?» — подумал он, еще не понимая, что происходит. И, злясь на себя, грубо прервал тараторившего Федорова:

— Фантазируете! А как трудоустроить рабочих на время ремонта? Подумайте и завтра доложите.

Федоров от удивления выпучил глаза, и лицо его сразу стало глупым.

Директор повернулся и тяжело и прямо пошел прочь. Перед кабинетом задержался, спросил секретаршу:

— Зубцова, Анна Ивановна. Знаете такую?

Она преданно посмотрела на него своими бесцветными глазами, стараясь понять, какого ответа он ждет. И не поняла. Его сильное лицо с крупным, мясистым носом и твердым взглядом из-под густых черных бровей вдруг показалось незнакомым — что-то мягкое, растерянное, даже незначительное было в нем. У нее защемило в груди.

— Зубцова, как же! Химик из технологического. А что, Андрей Петрович?

— Ничего. Стало быть, знаете… — Он странно поморщился.

— Вот что, — категорически сказала она, — вам время ехать обедать.

— Время, время, — машинально повторил он и вошел в кабинет.

Черт возьми, что с ним сегодня? Может, просто старость? Старость, которая обрушивается на тебя внезапно в разгар благополучия. И сдало сердце. Кажется, все началось с утренней ссоры с соседним директором. Потом эта нелепая история с Зубцовой… Да нет, сентиментальная чепуха! Нужно смотреть правде в глаза. Просто у него грудная жаба, стенокардия — профессиональная болезнь директоров. Эта мысль принесла облегчение — так было понятнее. Он исчерпал резервы. Ведь он не жалел не только других, но и себя.

Он ясно увидел свой первый кабинет после демобилизации. Посреди тайги стол из неструганых досок, полуприкрытый кумачом с отстиранным лозунгом. И ночь! Знаменитая ночь, когда был спасен котлован и вся стройка. Половодье размыло дамбу. Казалось, воду не остановить. Шестнадцать часов вода легко сносила все, что швыряли на ее пути. Люди измотались и отчаялись. Он собрал их вот так — в кулак. И всю ночь, еще шестнадцать часов, пробыл с ними по пояс в ледяной воде, заделывая брешь. Поставил на дамбе МАЗы, они светили фарами в котлован. Вода чернела и рябила, как нефть. Со всех