Романтические истории - Альберт Вениаминович Цессарский

— Кто ждет? Почему не в приемные часы?

— Андрей Петрович, по общественным делам!

В ее голосе была ирония. Он поморщился, и она сочувственно пожала плечами.

— Массы!.. Два часа поджидает.

Он поглядел на нее и усмехнулся. Она коротко тряхнула кудряшками, вышла. За дверью послышался ее резкий голос:

— Пожалуйста, ненадолго! Андрей Петрович очень занят.

Скрипнула дверь.

— Садитесь. Слушаю.

После минуты молчания он поднял голову от папки с бумагами. На него неподвижно смотрели серые, широко расставленные глаза в круглых очках.

— Я подожду, пока вы освободитесь.

«Сова! — мысленно обозвал ее Андрей Петрович. — Не отвяжешься». — И неохотно отодвинул папку — письмо было интересное, из управления по новой технике.

— Моя фамилия Антипина. У меня поручение от профсоюза.

И втянула губы, будто ожидая отпора, стала еще больше походить на совенка. Ей было не больше двадцати пяти.

Директор привычно выразил на лице преувеличенное внимание.

— Анна Ивановна Зубцова очень тяжело заболела, — произнесла она торжественно, как приговор. Но директор молчал, и она добавила с возмущением: — Очень высокое давление! Я была у нее вчера.

— Зубцова… Так. Где она у нас работает?

— Да это же химик из нашего технологического! — обиделась Антипина.

— Ага! — так и не вспомнив, сказал директор. — Что требуется от меня?

— Вы должны поехать к ней домой.

— Домой? — удивился Андрей Петрович. — Я не врач.

— Вы руководитель! — Она смотрела на него сквозь очки не мигая.

Андрей Петрович хмыкнул и откинулся на спинку стула.

— Вы полагаете, я могу посетить каждого заболевшего из семнадцати тысяч, работающих на заводе? Вы сами недавно у нас работаете?

— Уже больше года.

— Уже!

— Да! — с вызовом сказала она. — Уже!

— Вы за этим пришли? Или ей нужна помощь жильем, деньгами…

— Ничего ей не нужно! Кроме того, чтобы вы приехали и извинились!

— Чтобы я что сделал?

Они сидели неподвижно, тараща глаза друг на друга, как двое глухих. Но вот у нее задрожал подбородок, она протянула судорожно стиснутый кулачок с запиской и сказала жалобно:

— Пожалуйста. Тут адрес. Даже если вы ее ненавидите… Ведь у нее из-за этого обострение.

Андрей Петрович почувствовал, как противная тяжесть, лежавшая на сердце с утра, заворочалась в груди.

— Послушайте, — сказал он, сдерживаясь, — вы предъявляете мне непонятные претензии… В неприемный час… Я даже не знаю, о какой Зубцовой речь!

В кабинет шумно и развязно вошел, сияя толстыми щеками и карими глазами, молодой конструктор Федоров, через плечо Антипиной бросил на стол чертеж.

— Все разместилось, Андрей Петрович!

— Говорил же тебе! — оживился директор и расправил чертеж.

Они поочередно с силой тыкали карандашами в ватман, непонятно кричали: «Встык!», «В упор!», «В торец!», «А?» — И потом долго молча смотрели друг на друга смеющимися глазами.

— Валяй приступай! — крикнул директор в стремительную плотную спину Федорова и, сразу повеселев, обернулся к девушке.

— Так на что там обиделась эта ваша Анна Ивановна?

— На прошлой неделе вы проводили совещание по новой технике. Ругали метод, разработанный в нашей лаборатории. Анна Ивановна хотела пояснить, встала. А вы что ей?..

— Что я мог сказать? — Андрей Петрович пожал плечами. — Мне еще до совещания было ясно…

— Вот, вот! Вы отмахнулись и обозвали чепухой.

— Не помню. Возможно.

— Она положила на этот метод год поисков. А вы — рукой! И — чепуха! Но дело не только в этом. Мы все считаем, что метод правильный. И вот у нее давление! И она лежит. Я была у нее вчера…

Обвиняющий тон и вся ее маленькая фигурка с немигающими глазами в круглых очках начинали походить на кошмар.

— Уважаемая товарищ Антипина, мне некогда. Ни разговаривать с вами. Ни ездить по больным. А если ваша Зубцова приняла что-то на свой личный счет… Так здесь завод, а не санаторий для неврастеников. И одно случайное слово… Подумаешь, нежности!

— Как же случайное! — Антипина всплеснула ладошками. — Как случайное, когда вы вот уже сколько лет систематически преследуете и унижаете ее. На каждом шагу. Не пропуская ни малейшей возможности. Упорно сокращаете ей жизнь!

Некоторое время Андрей Петрович молча смотрел на Антипину, стараясь понять, что происходит. Может быть, он что-то забыл? Путает? А может быть, перед ним сумасшедшая, которую, он принимает всерьез? Он почувствовал, что разбит и смертельно устал.

— Хорошо, — сказал он, — объясните. И покороче.

Девушка прижала стиснутые кулачки к груди и заговорила:

— Четыре года назад вы принимали завод, знакомились, вошли к ней в лабораторию. Мне рассказывали, как вас тут все ждали. Знали, что вас только что наградили орденом за большое строительство. И она ждала, готовилась. И вот вы вошли с главным инженером. Она стала говорить, объяснять. Историю. Поставьте себя на ее место. Она тут с первого дня. На пустом месте. И пятнадцать лет! А вы? Вы мимоходом глянули на нее и отвернулись. И больше ни разу — в глаза. Ни разу за все годы. Вы тогда увидели на потолке пятно — протекло что-то. И, не дослушав, на полслове вышли. И все. И больше никогда в лаборатории. Случая не было. Зато обидеть ее случай находился всегда! Тысячу раз она спрашивала себя: за что? Почему она вам не понравилась с первого взгляда? Чем раздражает? Голосом? Характером? Она говорит: стоит ей показаться поблизости, как вы уже раздражаетесь, мрачнеете, отворачиваетесь. И это ее терзает.

— Послушайте, товарищ Антипина! — нетерпеливо перебил Андрей Петрович. — По-видимому, эта ваша Анна Ивановна просто больной человек. Поговорите с ее родными, разъясните.

— Нет у нее родных! — со злым отчаянием воскликнула девушка и покраснела. — Извините, я не кричу. Но она совершенно одна. Семья развалилась — война. Живет только заводом. Каждый день последняя уходит. Больной человек? А почему же, когда она встречается с вами в цехе, в коридоре, иногда вот так столкнется — и здоровается, вы никогда не отвечаете?! Голову вниз или в сторону — и мимо. Говорите, нежности. А ей это каждый раз как пощечина!

— Мало ли что кому кажется! — усмехнулся Андрей Петрович.

Ну как он может объяснить, что давно усвоил себе привычку не замечать тех, кто ему в эту минуту не нужен? Как объяснить, что это самозащита, способ не рассеиваться, чтобы не упустить главной мысли, которой живет сегодня, сейчас. Иначе ведь нельзя работать, руководить огромным хозяйством, тысячами людей. Как объяснить этому младенцу… Что-то проснулось в ее неподвижных серых глазах. Любопытство! Разглядывает его. Это уже наглость.

— Ну, вот что, я занят. Если у вас больше нет конкретных фактов… — Он посмотрел на нее уничтожающе, как уже давно научился смотреть на людей, которые от него зависели и мешали.

— Есть еще факты! — упрямо сказала она, не