Я — смертник Гитлера. Рейх истекает кровью - Хельмут Альтнер

Спустя какое-то время вместе с Гейнцем, Штрошном и унтер-офицером Веертсом идем через поля и зеленые луга к далекому сараю, где набираем соломы. Там резвятся маленькие, двух недель от роду поросята. Когда я пытаюсь схватить одного из них, он издает пронзительный визг. Крестьянин в воскресном костюме, вернувшийся с прогулки по полям, дает нам соломы, и мы возвращаемся с тяжелой поклажей. Над нашими головами пролетает самолет. Его двигатели монотонно гудят, серебристые крылья сверкают на солнце.

Стены блиндажа уже завершены, и сейчас их посыпают песком. Заносим внутрь солому и выходим. Снова принимаемся за работу.

В шесть часов собираем лопаты и возвращаемся на командный пункт. Здесь мы закидываем за спину ранцы и строимся. Заведующий оружейным складом раздает нам запалы к гранатам, и мы строем уходим.

Все так же строем идем по деревне к мельнице, где нам предстоит пробыть до утра, когда мы вернемся на передовую. Складываем вещи в большой сарай и снова делимся на отделения. Я попадаю в третье отделение вместе с Гейнцем и Штрошном. Наш командир — унтер-офицер Веертс.

Берем у крестьянина солому и устраиваем место ночлега в сарае.

На мельнице расположился взвод зенитчиков. Поднимаюсь по лестнице на самый верх мельницы и смотрю на восток. Земля по ту сторону холма вся изборождена воронками. Именно здесь проходит фронт. Посреди воронок протянулись траншеи, русские и немецкие. Штабс-фельдфебель дает нам свой бинокль и сообщает, что это позиции русских. Там же расположились и части Зейдлица, немцы в военной форме, воюющие против нас. В подавленном настроении спускаемся вниз.

Прибывает повозка с ужином, точнее — сухим пайком. С жадностью поглощаю свою порцию. Вскоре темнеет, и я забираюсь в солому. Сегодня ночью мы с Гейнцем снова заступаем в караул. Наша очередь — с полуночи до часа ночи.

Ночью меня будят. Быстро натягиваю сапоги и шинель. Выхожу из сарая. На улице очень холодно, и нам приходится поднять воротники. Небо над нашими головами чистое, ясное. Луна нежным серебристым светом освещает окружающий мир. Ходим вокруг мельницы, ускоряя шаг, чтобы согреться. Где-то неподалеку скрипнула дверь. На фронте тихо. В небе на этот раз никаких сигнальных огней. В час ночи Гейнц будит нашу смену. Быстро ныряем в сарай. Стаскиваю с ног сапоги и ставлю их рядом. В соломе тепло и уютно.

Глава V. Начало бури

Посреди ночи нас будит грохот. Мы под сильнейшим обстрелом. Хватаем вещи. Быстро надеваю сапоги, беру шинель и вещмешок и ныряю прямо в ночь. Земля дрожит, ночь исполнена молний и рева. В нас летят тяжелые снаряды, и всякий раз при краткой вспышке разрыва мы видим в ночи усталые лица друг друга.

Унтер-офицеры взбудоражены. Наконец приходит штабс-фельдфебель и ведет нас к траншеям, расположенным за ветряной мельницей. Я смотрю на часы — четыре утра. Наступление русских началось[46].

Гром пушек сливается в единый рев, в воздухе все завывает, свистит, дрожит и гудит. Мощные разрывы чередуются с взрывами потише, словно сталкиваются железнодорожные вагоны. Широкая красная стена вздымается в небо прямо перед нами, облака над нею — клубы дыма. Появляются бомбардировщики, похожие на гигантских птиц в черных тучах. Вздымаются фонтаны земли и металлических осколков. Мы залегаем на самое дно траншей. За нашими спинами раздается шум и свист. Бомбят Литцен. В своей ужасающей красоте вверх вздымаются столбы огня вместе с деревьями и крышами зданий.

Мы в огромном котле. Ад перед нами, вокруг нас и позади нас — русские колотят по нашим траншеям, как в барабан. Беспрестанно гремят взрывы. Мы давно оглохли и молчим. Лишь когда вблизи вздымаются фонтаны земли и обломков железа, губы беззвучно кривятся словами злобы и ужаса.

Вдали, словно факелы в ночи, пылают сараи и деревенские дома. Перепуганные беженцы тащат пожитки в детских колясках и ручных тележках или на спине. Спотыкаясь, бредет растрепанная женщина в развевающемся на ветру халате, вперившись в пустоту невидящим взглядом. В руке у нее кофемолка, которую она крутит как заведенная. Ее рот открыт, но из него не вылетает ни звука.

Лошади, запряженные в подводы с боеприпасами и продовольствием, испуганные разрывами, кидаются назад, возницы изо всех сил хлещут их. Снаряды с визгом разрезают воздух и взрываются. Поднятые на ноги беженцы похожи на привидения — женщины, дети и старики, непроснувшиеся, полуодетые. На их лицах — отчаяние и смертельный, неописуемый страх. Вцепившись в матерей и с ужасом глядя на хаос разрушения, отчаянно кричат дети.

Артобстрел неожиданно прекращается. Мы оглушены, и нашим барабанным перепонкам приходится привыкать к тишине. Мало-помалу начинаем различать яркие вспышки автоматных очередей. Ночь разрывает нескончаемый треск выстрелов, а у нас по-прежнему нет никакого оружия.

Под покровом забрезжившего рассвета старший сержант ведет роту на командный пункт, чтобы выдать оружие. Я остаюсь с Байером, чтобы присмотреть за вещами. Стены окопов полуразрушены, и вещмешки засыпаны песком. Над развороченной землей медленно поднимается спасительная завеса ночи. Перед нами стоит черная стена. Клубы густого дыма летят по небу. Возвращаются первые раненые.

Все мое тело дрожит. В течение часа, пока продолжался весь этот ужас, мое сознание отключилось, я был подобен животному в западне. Тело инстинктивно вжималось в землю, я не мог отдавать себе отчет в происходящем. Но теперь все стихло, и ужас безвозвратно миновал. Никто не осмеливается о нем вспоминать.

Рота возвращается длинной шеренгой, все с винтовками. Они поспешно идут мимо ветряной мельницы. Теперь через деревню на командный пункт идем мы с Байером.

Литцен не узнать. Разрушения пронеслись по деревне, как ураган, и по обе стороны улицы горят дома. Крестьяне выгоняют из сараев коров и собирают их в стадо, со страхом оглядываясь по сторонам. Возле деревенского пруда догорают деревья, по его поверхности беспокойно плавают утки. Слышен рев быстро прогоняемых по деревне коров, беженцы спешат. Иностранный рабочий несет на спине мешок сахара. Дети испуганно кричат и бегают, ища родителей. Маленькая девочка плачет над куклой. Горит деревенская церковь.

На командном пункте оружия больше нет, нам приходится возвращаться в окопы линии Гинденбурга. Здесь Рейнике, Бергер, Биттрих, Григат, Гелиос и сводный брат Байера. Оружия на всех не хватает. Позже к нам присоединяется Паулат, Зольга, Штауб и Штайнзойфцер, теперь двенадцати из нас по 17 лет, как в казарме в Рулебене.