Когда я был вожатым - Николай Богданов

При втором заходе - два карася, при третьем - один, затем еще один... и ничего! Всего восемь. Больших карасищ - но только восемь...

Куда же подевались остальные? Ну, хотя бы помельче, да побольше, чтобы пожарить каждому по карасю... А восемь рыб - как их делить?

- Не может того быть, чтобы всего восемь единиц на такое озеро, озадаченно говорит дед. - Под берегами схоронились, злая рота...

И мы ведем бредень под берегами. Вот кустик в самой воде. И вдруг в самом кустике всплеск, в бредне удар...

- На подъем! - кричит дед.

Выхватываем на подъем и видим в самом центре бредня, в "пузе", здоровенную дыру!

- Шука! - азартно кричит дед. - Крокодила! Всех карасей поела, подлая! Не уйдешь!

Оборками завязывает дыру, и мы бросаемся в погоню за хищницей, убавившей в озере карасей... Какая она, велика ли или так, щуренок? Кто ее поймет в воде! А в руки нам не дается. Откуда бы мы ни зашли, ждет, притаившись, и вдруг броском с разбегу пробивает бредень в любом месте...

- А, ты смотри, что делает! - возмущается дед, штопая и наспех завязывая дыры. - Врешь, попадешься!

И неизвестно, чем бы это кончилось, если бы вдруг среди приунывших ребят не раздался робкий голос:

- А если в бредень травы набить?

Это сказал Игорек, больше наблюдавший, чем действовавший во всей этой эпопее. И как у него возникла эта мысль, трудно сказать. Но мы набили до отказа бредень водорослями и снова повели навстречу щуке. Шел он медленно, тяжело, раздувшийся, как воздушный шар.

А щука ждала где-то под берегом его приближения.

Все затаили дыхание. Всплеск, удар могучего хвоста.

И мы не почувствовали толчка... В бредне раздалось только какое-то шипение, словно спустили воздушные тормоза.

- Давай, давай! На берег! - страшным голосом закричал дед.

И, когда с помощью ребят мы вывалили на берег весь бредень с травой, из кучи водорослей вдруг выползла на луговые травы, на цветы длинная черная щука и поползла, извиваясь, как змея... Пасть ее сжималась и разжималась, и круглые янтарные глаза зло блестели.

Ребята шарахнулись в разные стороны. Девочки издали пронзительный визг.

А Данилыч бросился на щуку, как ястреб. Оседлал ее и стал ломать хребет. Но это оказалось ему не под силу, и живучая щука долго ползала по траве, таская за собой деда.

Кончилось тем, что под жабры ей продели палку-и так понесли в лагерь.

Карасей несли живыми в ведре с водой. Все банки были полны озерной живностью.

И не было человека, который бы не почесывался от укусов жучков, пиявок и коварного телореза.

Возник вопрос - как делить улов. Шука была непомерно велика, чтоб отдать ее деду. А караси уже плавали в бочажке ручья, огороженные "оградой" из ивовых прутьев, удивляя и радуя своей величиной и неприхотливостью. Уже брали пищу, лениво чмокая толстыми губами и поплевывая из воды в воздух...

- Ладно, - сказал азартный старик, - уговор будет такой: следующее озеро целиком мое! Которое - я сам укажу... Вот увидите, лошадь запрягу телегу карасей выгребем, - и в предвкушении будущего улова весьма довольный ушел, оставив нам чинить бредень, весь продырявленный щукой.

...В лагере нас ждало много новостей, и немало неприятных. Ребята, посланные за вишнями, явились без добычи, поцарапанные, подранные, со следами неудачной драки.

Им не только не удалось охранить вишневый сад - пришлось спасаться бегством от деревенских садолазов.

Раззадоренные деревенские мальчишки явились в таком числе, что справиться с ними не мог бы и весь наш отряд.

Назло нашей охране они не рвали вишни, а просто отдирали целые ветки с деревьев, не разбираясь, где спелые, где неспелые, и бежали прочь, к оврагу. Все это под лозунгом: "Не нам, так пусть никому не достанется!"

Только прискакавший на шум совхозный объездчик усмирил разбойников, огрев нескольких ретивых плеткой.

Удивили нас Шариков и Котов. Они явились весьма смущенные, с несколькими горшками сметаны, но без Аркадия. Наш необыкновенный гость, передав нам устный привет, так же неожиданно исчез, как появился. По словам ребят, он встретил в одной деревне какого-то инвалида гражданской войны, своего фронтового товарища, и вместе с ним укатил в Москву. Этому товарищу нужна была какая-то срочная помощь в каком-то деле, в котором ему мог помочь его бывший командир.

Порадовали нас наши офени. На книжки Мириманова они наменяли столько яиц, что едва дотащили.

Эту ночь всем участникам рыбной ловли плохо спалось, ужасно чесались укусы жучков, уколы телореза, ранки, нанесенные пиявками.

А у Рай-толстой поднялась температура. Вся кожа ее покраснела, все укусы и порезы загноились. Мы смазали многочисленные ее раны йодом, и вся она стала пятнистой, как пантера. Худо ей было, но терпела и не плакала, а даже смеялась и подшучивала над своей изнеженностью.

КАК МЫ УДИВИЛИ И ПОБЕДИЛИ

О появлении родителей должен был просигналить с "орлиного гнезда" дежурный "впередсмотрящий". И прозевал. Он воображал, что папы и мамы пойдут от трамвайной остановки пешком. И не ожидал, что они могут явиться на извозчике.

Это были отец Рай-толстой и мамаша Игорька, энергичная полная женщина в шляпе.

- Игорек! Игоречек! Булька моя! - кричала она, заглушая тревожный звон запоздавшего сигнала с "орлиного гнезда". И металась по лагерю, нагруженная кульками, свертками, кулечками.

- Где ты, детка моя? Скорей! Вот вкусненькое, вкусненькое!

За ней бегали наши дежурные, которые должны были встречать родителей перед аркой и отбирать все подаркисласти в общий котел. Но Игорькова мамаша так быстро пронеслась мимо большущей круглой корзины, представляющей общий котел, что заградительный отряд не успел и рта разинуть.

Теперь несколько пионеров и пионерок бегали за ней следом, как растерявшиеся цыплята за квохчущей наседкой.

- Крошка моя! Птнчха моя! - неслись ее призывы, унизительные для каждого уважающего себя мальчишки.

Но Игорек не отзывался и не появлялся. И не мог появиться: застигнутые врасплох, мы затащили его в показательный шалаш и обрабатывали его физиономию, как в каком-нибудь косметическом кабинете.

Все его синяки, шишки и царапины, полученные в схватке с Васькой, спустя день раздулись, почернели, загноились. Синяк под глазом стал буро-фиолетовым. Глаз весь заплыл. Ни зубной порошок, ни мука не могли заменить пудры.

Ничего путного не получалось. Оставалась надежда на придуманный нами тактический ход...

Я вышел навстречу мамаше Игоря и, стараясь не теряться перед крупной женщиной, обладающей громким голосом, заявил, что ее сын Игорь сейчас показаться ей не может. И вообще никому не может показаться. Он появится во время нашего парада, на котором пионеры будут его чествовать. Если он покажется раньше и будет разгуливать, как все обыкновенные мальчики, это сорвет нам всю торжественность. Ведь он совершил подвиг и должен появиться под звуки горнов, как герой.

- Да, мой Игорь необыкновенный мальчик, - согласилась насторожившаяся женщина, - но какой это он совершил подвиг?

- Видите ли, я не могу раньше времени разглашать...

Мы решили приготовить вам сюрприз... Вы подождите немножко. Вот как только соберутся все родители, так откроется парад. - И я проводил мамашу к шалашу, где стояла Игорева койка.

- Да жив ли мой мальчик? - спросила вдруг мамаша. Она бросила на меня такой взгляд, что я поспешил ретироваться со словами:

- Жив-здоров... Вырос, прибавил в весе... Хотя и скучает о вас.

- Ну-ыу... - Мамаша со вздохом опустилась на койку, окружив себя узелками, кульками, свертками.

Ее бурное вторжение внесло расстройство в наши планы. Мы не смогли встретить остальных родителей так торжественно, как хотели. А главное общий котел остался пустым.

Чувствуя, что долго испытывать терпение встревоженной матери невозможно, я ускорил начало парада. Родителей мы усадили в тени деревьев, на подстилке из сухих листьев. Горнист вышел на линейку и под мачтой с развевающимся флагом протрубил сбор. Со всех сторон, словно из-под земли, явились наши пионеры, и три звена встали на своих местах. Дежурный отрапортовал о событиях дня. Затем с рапортом-отчетом перед родителями выступила моя помощница - вожатая звена Маргарита.

Она рассказала о нашем выезде в поход, о постройке жилья, о разведке жизни, о наших фуражирах. И наконец, про подвиг пионера, крепкого, как орешек.

Выслушав краткий отчет о побоище Игоря с Васькой и приняв свернутый в трубочку письменный рапорт, я сказал:

- Поведение Игоря заслуживает быть отмеченным в истории отряда. Защищая пионерскую честь, он вступил в борьбу против противника втрое сильнее себя и победил своей стойкостью. Приказываю: записать это в тетрадь памятных событий. Игоря наградить двойным орехом, символом его звена, и увенчать венком из дубовых листьев.

Заиграл горн, забил барабан, и из показательного шалаша показался Игорь.

Я быстро вышел ему навстречу с тяжелым венком из дубовых листьев, украшенных желудями, и тут же возложил на его стриженую голову, украшенную шишками, причем наискось, стараясь, чтобы венок закрыл правый глаз, украшенный зловредным синяком. Отдав мне салют, Игорь промаршировал вдоль родительских рядов, держась строго в профиль, чтобы его мамаша видела чистую, не покорябанную в стычке с Васькой половину лица.