Варианты будущего - Юрий Симоненко

верхнюю с сочленением ровно посередине конечность с «кисточкой» из пяти коротких и тонких многосуставчатых ответвлений на конце и, ухватившись ею за решетчатую дверь, отодвинул её в сторону. Дверь послушно поддалась.

– Идём! – произнёс пришелец неживым голосом. И я последовал за ним.

Тут, думаю, мне следует сделать отступление и описать пришельца Иешуа, в общих чертах.

Пришелец совершенно не походил ни на одно из тех существ, что обычно изображают в фантастических фильмах или описывают в фантастических книгах (по крайней мере, мне подобных описаний не попадалось). У Иешуа было всего лишь четыре конечности. Причём передвигался он на двух, – и это, похоже, была единственная их функция! – а другими двумя он пользовался как руками. Такое вот своеобразное распределение. Шагал Иешуа на нижних конечностях – назовём их «ногами» – довольно уверенно и даже не думал падать. Верхними конечностями – назовём их «руками» – пришелец манипулировал предметами (например, дверью камеры) и по-своему жестикулировал. Правда, язык его жестов оставался до времени мне непонятен (разве что, приблизительно, на уровне указаний направления). Лицо пришельца, с двумя глазами – миндалевидными, с округлыми, как у животных, зрачками голубого цвета, ртом и органами слуха и дыхания (эти детали я узнал позже), расположено на округлом отростке в верхней части тела, опоясанном, как я уже отметил выше, у основания обручем-переводчиком из мягкого металла. Что касается гениталий и системы сфинктеров, то они, надо полагать, находятся у него где-то на туловище, под одеждой (я не интересовался такого рода подробностями). Тогда я ещё не был уверен насчёт пола Иешуа… но обруч-переводчик использовал местоимения мужского рода, и я доверился переводу.

Вслед за пришельцем Иешуа я вышел в коридор и сразу же увидел вертухая. Тот стоял в десятке шагов от «моей» камеры посреди коридора, уставившись в пол перед собой и, как мне сразу показалось, совершенно ничего не соображал и не видел. Из голосовых сфинктеров охранника свисали тонкие струйки слюны.

– Что это с ним? – спросил я Иешуа, подойдя к вертухаю.

– Ничего плохого с ним не случится, – ответил пришелец. – Видишь? – Он протянул руку и, сложив многосуставчатые ответвления в пучок, оставив торчащим только одно, указал им на зависшее над охранником прямо в воздухе маленькое устройство. – Твой собрат в трансе… его сознание подавлено. Временно. Как только мы уйдём, машина вернёт его в прежнее состояние.

– Не брат он мне! – презрительно сказал я.

– Прошу прощения, – ответил пришелец, и пошёл дальше по коридору, – возможно, это ошибка переводчика… – Он потрогал рукой обруч, из которого звучал голос.

Я не ответил и продолжал идти следом за ним, пытаясь сообразить на ходу, что происходит, и во что это я ввязался.

Мимо мелькали пустые камеры… «Мёртвые коридоры…»

Мы дошли до конца длинного коридора, где была тяжёлая железная дверь с небольшим окошком из бронированного стекла. Пришелец Иешуа коснулся рукой одной из клавиш на дверном пульте, щёлкнул электрозамок и дверь послушно открылась.

– Идём! – он сделал вполне понятный приглашающий жест своей причудливой рукой и шагнул в следующее за дверью помещение.

Вслед за пришельцем я вышел из блока.

Это было что-то вроде дежурного поста – просторная комната между двумя тюремными блоками. Напротив двери, из которой мы вышли, я увидел такую же, запертую; слева и справа были ещё двери, но уже не бронированные; лифт и рядом дверь с табличкой «лестница». В комнате было несколько таких же очумелых охранников, «опекаемых» уже знакомыми «машинами» Иешуа. Причём «машин» было всего три на целую свору вертухаев. Все вертухаи пускали слюни и таращились кто в пол, кто в стену.

– А как же камеры? – спросил я моего спасителя.

– Они временно не работают, – ответил Иешуа, направляясь к выходу на лестницу. – Идём! – добавил он, открывая дверь. – Нам нужно на крышу…

– На крышу?..

– Да. Там мой транспорт. Нам стоит поспешить.

Ну, да, – сказал я себе, – конечно… пришелец с другой планеты… не пешком же он сюда пришёл…

Мы вышли из блока и стали подниматься вверх по лестнице…

Раз в несколько дней… – не знаю, во сколько; в камерах, где меня держали, не было окон, так, что я не мог следить за сменой дня и ночи, а электрическое освещение не выключалось круглосуточно… – раз в несколько дней (или недель?) меня переводили из камеры в камеру. Мне накидывали на головогрудь непроницаемый полог из плотной ткани и заталкивали в тесную железную клетку на тележке. Клетку закатывали в лифт и несколько раз гоняли кабину вверх-вниз, так, чтобы я не мог определить – на котором из этажей двадцатиэтажной тюрьмы я нахожусь. Возможно, меня возвращали на тот же этаж, в тот же блок, только в другую камеру. Всё, что я мог видеть из-за решётки камерной двери, была выкрашенная в белый цвет коридорная стена напротив и небольшой участок серого пола. Всё. Кроме меня и единственного охранника во всём блоке никого не было.

На оклики вертухаи не отзывались, словно все они были глухими (хотя, конечно же, не были, просто действовали согласно уставу). Но, если настойчиво требовать чего-то, то могли прийти другие – те, что наблюдали через камеры и слушали через микрофоны – и избить. Молча. Таковы правила. «Мёртвые коридоры…»

Только недавно тишину в блоке стал нарушать один. По скрипу его сапога я стал точно определять его смену и место, где он находился. Теперь не одна только тишина сводила меня с ума.

К камере вертухаи подходили только чтобы сунуть под дверь поднос из плотной резины с резиновыми тарелками и столовыми приборами, и потом, спустя несколько минут, чтобы всё забрать. И снова тишина. Тишина. Тишина. Тишина… О! Ублюдки! Так они пытались сломить нас – меня и моих товарищей, пытались вынудить отказаться от наших убеждений. Для этого они придумали особый режим содержания: «мёртвые коридоры» – пустая белая камера в совершенно пустом блоке. Ни звука сверху, или снизу! Никаких свиданий! Никаких книг, или возможности вести записи, никаких новостей извне! Тишина. Тишина. Тишина. Сенсорная депривация.

До нас доходили слухи… ещё до того, как нас схватила политическая полиция… что некоторые так сходили с ума; пытались покончить с собой, бились о белые стены, рвали зубами вены.

Тогда, выйдя на лестничную площадку и увидев трафаретный номер на стене, я узнал, что последнее время находился на восемнадцатом этаже. Как и в тюремных блоках, на лестнице не было окон; все помещения освещались электрическими светильниками, так что нельзя было точно понять, день сейчас снаружи или ночь (одна из «достопримечательностей» тюрьмы особого режима: в случае побега заключенных,