Внешнеполитическая доктрина Сталина - Михаил Александров

Было бы, конечно, упрощением утверждать, что Чан Кай–ши «присваивал» деньги, так сказать, для личного потребления. Он заботился о верных ему частях, о своем корпусе, о своих политических позициях. Все это требовало средств и немалых. Каждый из гоминьдановских генералов стремился ухватить побольше от весьма скудного пирога, имевшегося в распоряжении национально–революционной армии, главным образом, в результате помощи со стороны СССР. Куйбышев же стал ограничивать аппетиты Чан Кай-ши. Он даже как–то предложил, что следует распределять вооружения, поступающие из Советского Союза, непосредственно в воинских частях, минуя Чан Кай- и. Все это, естественно, вызвало резкое неудовольствие со стороны последнего.

В его дневнике уже с января 1926 года стали появляться критические записи о Куйбышеве и Рогачеве.

4 февраля Бородин отбыл в Пекин для встречи с комиссией Бубнова. По свидетельству Чан Кай–ши, Куйбышев, оставшийся за старшего, стал ставить под сомнение осуществимость Северного похода, утверждая, что на данном этапе он неминуемо закончится поражением. Попытки Чан Кай–ши переубедить его окончились безрезультатно. Более того, Куйбышеву, Разгону, Рогачеву и коммунистам удалось повлиять на Ван Цзин–вэя, который принял их сторону 24. Чан Кай-ш и несколько раз встречался с Ван Цзин–вэем и беседовал на эту тему. Но и здесь его усилия оказались тщетными. В один момент Чан Кай-ш и сгоряча даже подал в отставку, но Ван Цзин- вэй отказался ее принять. Во время разговора 8 марта Чан Кай–ши настаивал, что нельзя допустить, чтобы «революционная власть» перешла в руки иностранцев и что должны быть положены какие–то «пределы» отношениям с Коминтерном. Как следует из дневника Чан Кай–ши, Ван Цзин–вэй с ним согласился.

Беседы между двумя лидерами носили доверительный характер. Но их содержание каким–то образом стало известно коммунистам и членам советской военной миссии. Это дало Чан Кай-ш и основания предположить, что Ван Цзин–вэй ведет против него закулисную игру. Возможно, это было действительно так, поскольку как раз в этот момент против Чан Кай– и началась пропагандистская кампания, тон в которой задавали коммунисты. Печатались и распространялись листовки, называвшие его контрреволюционером и милитаристом. На волне этой кампании коммунист, заведовав ий Политотделом Вампу, в одном из своих выступлений охарактеризовал военную школу как «нереволюционную». А Чан Кай-ши он в завуалированной форме сравнил с одним из северных милитаристов. Сам Чан Кай– и в этот период испытывал сильные колебания. Он никак не мог решить, следует ли ему сложить с себя все обязанности и уехать или остаться бороться до конца. Короче говоря, к моменту приезда в Кантон комиссии Бубнова ситуация там была очень непростой, если не сказать больше — напряженной. Однако 20 марта произошли события, которые радикально изменили баланс сил в руководстве Гоминьдана.

В соответствии с версией Чан Кай–ши, 18 марта командующий гоминьдановским флотом коммунист Ли Чжи–лун приказал крейсеру «Чжунш ань» передислоцироваться к острову, где располагалась военная школа Вампу. «Чжуншань» был самым мощным судном военно–морских сил Гоминьдана и тоже находился под командованием коммуниста. Крейсер встал напротив военной колы и занял боевую позицию. Чан Кай-ш и в это время находился в Кантоне. Утром 19 марта у него дома раздался телефонный звонок. Звонивший поинтересовался, когда он отбывает в Вампу. Время шло и неизвестный перезвонил еще два раза. Это насторожило Чан Кай–ши. Во время третьего звонка он заявил, что не решил еще окончательно, поедет ли вообще в Вампу. Через час после этого позвонил Ли Чжи–лун и спросил, когда можно было бы вернуть крейсер в Кантон, чтобы подготовить его к инспектированию делегацией Бубнова. На вопрос о том, кто вообще отдал приказ о передислокации крейсера, последовал невнятный ответ в том смысле, что приказ исходил от самого Чан Кай– и и был передан по телефону деканом военной колы. Подозрения Чан Кай– и еще более усилились. Он понял, что завязывается крутой узел. Поздно ночью 19 марта крейсер вернулся в Кантон, но опять встал в боевую позицию, развернул орудия в сторону города и не выключал осветительных приборов. Вот, что вспоминал сам Чан Кай– и про этот эпизод:

«Все мои подозрения сводились в тот момент к тому, что коммунисты намерены поднять восстание. Я не имел представления о том, насколько далеко простираются их коварные планы. Только позднее я узнал, что они готовились захватить меня и отправить в Россию».

Видимо, у Чан Кай-ш и были основания волноваться. Уж слиш ком все это напоминало эпизод с крейсером «Аврора». Чан Кай–ши решил поэтому перехватить инициативу и нанести удар первым. Ли Чжи–лун был немедленно арестован. На крейсер был направлен вооруженный отряд, который взял его под свой контроль. В Кантоне было введено военное положение. С утра 20 марта верные Чан Кай-ш и части окружили помещения комитета Гонконг — Кантонской забастовки, где преобладали коммунисты. Рабочие дружины были разоружены. Был оцеплен пригородный квартал Кантона Дуншань, где жили члены советской военной миссии, а охрана разоружена. У всех правительственных зданий были выставлены вооруженные наряды. Политические комиссары кантонского гарнизона и колы Вампу, являв иеся коммунистами, были арестованы. Чан Кай–ши упразднил Военный совет и объявил себя главнокомандующим национально–революционной армией.

Не встретив, однако, никакого сопротивления, Чан Кай– и несколько растерялся и стал давать задний ход. Вечером 20 марта, когда Бубнов пожаловался ему насчет блокады военной миссии, Чан Кай– и принес свои извинения, снял оцепление и дал возможность охране вернуться к исполнению своих обязанностей. 21 марта к утру большинство арестованных коммунистов было освобождено. А Чан Кай–ши заявил, что если лично Ли Чжи–лун и несет какую–либо ответственность, то это не означает вины всей компартии. 22 марта советник советского посольства в Пекине Соловьев, сопровождавший делегацию Бубнова, посетил Чан Кай- и. В ходе беседы последний дал понять, что его действия не были направлены ни против Советского Союза, ни против советской военной миссии как таковой. Однако, он попросил отозвать главу военной миссии Куйбышева, а также Разгона и Рогачева. Оба они отбыли в Москву 24 марта вместе с комиссией Бубнова.

Существует две версии событий 20 марта. Первая, автором которой является сам Чан Кай– и состоит в том, что он предотвратил коммунистический путч. В рамках этой версии существуют различные нюансы относительно деталей. Например, участвовал ли в заговоре сам Ван Цзин–вэй или он просто молча попустительствовал происходящему. В любом случае сразу же после «переворота» Ван Цзин–вэй скрылся из Кантона. После этого он осудил действия Чан Кай- и, сложил с себя все обязанности и перебрался в Париж. Не ясна также роль советских военных советников. Документы, захваченные в советском посольстве в Пекине не дают оснований полагать, что советская военная миссия официально участвовала в «заговоре» против Чан Кай-ш и. Эти документы важны тем, что они готовились без всякой мысли о том, что когда–нибудь попадут в чужие руки, и потому содержат достоверную информацию. В документах нет и намека на подготовку какой–либо акции против Чан Кай- и. Напротив, вся инициатива в событиях 20 марта приписывается именно последнему. Это, конечно, не исключает, что Куйбышев и Разгон могли участвовать в «заговоре» по собственной инициативе, так сказать, по велению «революционной совести». Но в этом случае ответственность за происшедшее лежит исключительно на них самих, а не на советской военной миссии в целом.

Вторая версия событий 20 марта была сформулирована в официальных советских источниках. Она сводится к тому, что Чан Кай- и, недовольный активностью коммунистов, и некоторых военных советников сам спланировал и осуществил «переворот», возложив затем вину на компартию Китая. В рамках этой версии также имеются различные нюансы. Расхождения в основном касаются вопроса о том, был ли инициатором «переворота» лично Чан Кай–ши, либо он был спровоцирован на это «правыми» гоминьдановцами, организовавшими загадочные маневры крейсера «Чжуншань». Видимо, в этом деле окончательную истину так никогда и не удастся установить. Но как ни странно это может звучать, для политического анализа это не имеет почти никакого значения. При всей диаметральной противоположности обеих версий они подтверждают, по сути, одну и ту же мысль. Она состоит в том, что в марте 1926 года противоречия между компартией Китая и группировкой Чан Кай-ши достигли критической отметки. Важным фактором в нарастании этих противоречий был радикализм китайских коммунистов, в особенности гуандунского комитета. Этот радикализм подпитывался инструкциями Коминтерна, а также сторонниками антисталинской оппозиции среди советских советников в Кантоне. Поэтому не важно, кто нанес первый удар. Проба сил все равно должна была состояться и она состоялась. Надо отдать должное Чан Кай- и. В этом столкновении он одержал верх. Но связано это было не столько с его личными качествами, сколько с соотно ением сил внутри Гоминьдана, которое складывалось не в пользу компартии. Этого не понимали и не могли понять интернационал–коммунисты, сторонники Зиновьева и Троцкого, настаивавшие на «углублении» китайской революции и ее смыкании с мировой революцией.