Капка - Варлаам Рыжаков

Дядя Еремей положил мне на плечо свою тяжелую руку. Я дрожала.

- Испугалась? Пойдем, я тебя провожу.

Шли мы медленно, дядя Еремей молчал и курил.

Впереди нас бежала собака. Когда дядя Еремей останавливался прикурить, она тоже останавливалась, смотрела на него - ждала. Под ногами кое-где хлюпали лужи.

Мне хотелось о многом спросить у дяди Еремея, но я до самой околицы не проронила ни слова.

- Тут одна добежишь.

Дядя Еремей бросил окурок, придавил его сапогом, спросил:

- Ты все слышала?

- Я нечаянно, дядя Еремей... У нас телята пропали... Я искала.

- Ты все поняла?

- Да. Он предал партизан.

- Об этом, дочка, надо молчать.

- Почему, дядя Еремей?

- Его за давностью простят. А у него есть дети - сын и дочь. Пятно предателя ляжет на них, грязное, тяжелое пятно. Оно будет мучить их и испортит им всю жизнь. Поняла?

- Поняла, дядя Еремей.

- Я давно догадывался, что он предатель, но молчал. Молчал из-за его детей. И ты молчи. Афанасий конченый человек. Его терзает совесть. Он глушит ее вином. А пьяного его обступают сожженные партизаны, и ему кажется, что они ведут его на расстрел. Он сам мне об этом плакался. Он долго не проживет. - Дядя Еремей сердито сплюнул. - Туда ему, подлецу, и дорога!

Помолчал.

- Ну беги. И забудь обо всем. Ты ничего не видела и ничего не слышала.

Забудь... Как будто это так просто.

Я всю ночь не могла уснуть.

Дядя Афанасий - предатель. Шуркин отец... Как же это? Он же наш, советский человек. Дядя Еремей мог сделать это от обиды. Но он не сделал. Он воевал, до Берлина дошел. Как, поди, ему трудно было. Интересно, что он сейчас делает? Спит? Нет. Лежит на своей кровати и думает. О чем? Он, наверно, много думает. Я где-то читала: одинокому думы - отрада. Отрада, если думаешь о хорошем. А о таком... А ведь дядя Афанасий неплохой человек. Непьяный - он стеснительный, молчаливый и добрый. Когда папу хоронили, он плакал. Он потом и подтопок нам бесплатно переложил, и крест на могилу сделал, дубовый, крепкий. Покосился он только немного.

Предатель...

Как же это? Папа с Афанасием были товарищами. Когда папа лежал больной, дядя Афанасий часто приходил к нам. Они разговаривали о колхозных делах, а о войне не говорили. Папа не любил говорить о войне. Но однажды папа все-таки рассказал, как его, раненного, вынес из немецкого тыла тоже раненый товарищ. Кругом было поле. Кругом были немцы. Товарищ волок папу на своей шинели. Волок по оврагу, заросшему колючками и репейником. За оврагом лопотали фашисты. Папа хорошо их слышал и все-таки стонал. Тяжело был ранен - в грудь. Но товарищ не бросил его. А чтобы папа не стонал, заткнул ему рот отрезанным от шинели рукавом.

А если бы с папой был дядя Афанасий?

Я на миг увидела наш овраг. Папа лежит кверху лицом. К нему подходят немцы, с автоматами, с ножами.

Я стиснула зубами край одеяла.

Предатель.

- Капа, ты не спишь?

- Нет, мама.

- Чего это в лесу произошло?

- Я не знаю, мам.

- Как не знаешь?

- Не знаю.

- Афанасий давеча прибежал из лесу и орет на всю деревню: убийца, убийца! Капа видела.

- Я ничего, мам, не видела.

- Я так и подумала: болтает. Совсем, господи прости меня, спятил.

Я съежилась и зарылась головой в подушку.

Нет, мамочка, не спятил. Испугался. И в тот раз, когда папа рассказывал, он быстро ушел от нас. Ушел расстроенный, хмурый.

А Шурка? Может, и он такой же?

Нет. Нет-нет. Шурка не выдаст товарища. Когда они с Колькой спалили сарай, он написал Колькиным родителям записку. Написал, что он один виноват.

Шурка не такой. Мама говорила, что дядя Афанасий в парнях был тихий, робкий. А Шурка смелый, отчаянный.

А вдруг... Ведь он любит отца. Нет. Он любит отца за то, что он был партизаном.

Партизаном...

- Эх, Шурка, Шурка...

- Кап... Ты что, дочка?

Я не отозвалась, притворилась спящей.

- Бредит. Неужто и впрямь в лесу что случилось?

Заскрипела кровать. Шлепая босыми ногами по полу, мама прошла на кухню. Попила воды, легла, успокоилась.

Не спит. О телятах думает. Найдем ли мы их завтра? Мама сказала найдем. А сама не спит.

А если Шурка узнает про отца?.. О... Он бешеный. А узнает он обязательно, у нас в деревне ничего не утаишь. Что тогда будет? Шурка... Он ни за что не останется в деревне. В разведчики готовится. Руку иголкой протыкает, немецкий учит.

Он убежит. И я бы убежала. Позор-то какой... Позор...

Но я, Шурка, все равно буду тебя любить. Что, ты виноват, что ли? Ни крошечки.

А если мама выйдет замуж за дядю Еремея, как мы его звать будем? Я зажмурилась.

Дядя Еремей в нашем доме. Большой, угрюмый. Ходит, задевает головой за матицу. Половицы скрипят. В доме тесно, хмуро.

Я улыбнулась.

Папа был легкий. Хоть и хворый, а веселый. С ним в доме было и светло и уютно.

Не поженятся они.

Нам и так хорошо. Нам... А ему?

Вот не было бы у меня никого-никого. Ни мамы, ни Нюрки, ни Сергуньки с Мишкой...

Я долго всматривалась в темноту и неожиданно для себя спросила:

- Мам, а ежели бы дядя Еремей снова посватался, ты бы поженилась с ним?

Мама тихо ответила:

- Ни к чему все это, дочка. Не надо об этом.

И глубоко вздохнула. И я вздохнула.

Шурка вечерами больше не приглашает меня прогуляться вдвоем по улице. Один разочек пригласил, а больше нет. Не соскучился, видно, он по мне, пока я была в пионерском лагере.

И Колька ко мне не подходит. Некогда Кольке, они с отцом на тракторе до глубокой ночи в поле. Колька загорел и похудел. И не удивительно. Я ложусь спать, а их трактор еще шумит, а утром, когда мы выгоняем стадо, Колька с отцом уже на тракторе катаются по полю. Чумазый Колька, а руки страх глядеть. Говорит, не отмываются, в кожу, говорит, мазут впитался.

Ничего, за зиму отчистятся.

А еще Колька ко мне не подходит - Шурки боится. Избил его Шурка. Избил за то, что мы с Колькой однажды в воскресенье вечером на озеро на рыбалку ходили.

Шальной. Разыскал нас. Меня домой прогнал, а Кольку избил. А сам не догадывается, глупый, что я и на гулянье-то хожу только ради него. И пляшу и пою для него. Все видят, а он не видит.

Плохо быть девчонкой.

Жди, когда к тебе подойдут. Гадай: подойдет, не подойдет. Мучайся, томись, а сама подойти не смей.

Стоят девчонки на гулянье табунком в сторонке и тайно соревнуются между собой. Ревниво переглядываются, злословят в душе, завидуют.

А мальчишки... Рванет Шурка гармонь, запоют они озорные частушки и уйдут в соседнее село.

Будто там им веселее, будто там девчонки лучше, будто там их медом кормят.

К Розке, как и прошлый год, из города дачники приехали. Ее двоюродные сестры: Алка да Галка. Обе в модных сарафанах, прически - загляденье. Алка еще ничего. Она постарше Розки и лицом шадривая, а Галка нам ровесница и уж очень красивая. Как нарисованная.