Совдетство. Книга о светлом прошлом - Юрий Михайлович Поляков

– Есть монета!

– За вранье отдельно ответишь. Лупари покажь! – приказал матерый.

– Это не мои… – пересохшими губами прошептал я.

– Догадливый, уже не твои! – Он рывком снял с меня очки и нацепил на себя. – Ну как мне, Серый?

– Класс! Ты, Корень, прямо вечерней лошадью из Чикаго! Твой размерчик! – хохотнул хилый. – Да и курточка, сдается мне, тоже не твоя, внучек? Дай-ка померить!

Я, беспомощно щурясь от ядовитого солнечного света, начал прыгающими пальцами расстегивать пуговицы, когда за спиной послышалось знакомое тарахтение: со стороны Буденновского городка в переулок медленно въехал желто-синий милицейский мотоцикл с коляской, а за рулем сидел наш родной участковый Антонов и бдительно озирал окрестности.

– Атас, – тихо предупредил «второгодник».

– Одно слово мусору скажешь, от бабушки не выйдешь! – дохнув на меня табачной гнилью, процедил «морячок» и спрятал финку.

Матерый мгновенно вернул очки на мой вспотевший от ужаса нос. В следующее мгновение шпану как ветром сдуло. Они молниеносно, в один прыжок, перемахнули забор и затерялись между сараями, обросшими высокой крапивой. Я остался стоять столбом, чувствуя во всем теле – от ступней до макушки – позорную дрожь. Меня так трясло, что очки соскользнули с мокрой переносицы – я едва успел их поймать.

Мотоцикл, ныряя в выбоины с дождевой водой, свернул во двор и затормозил рядом. Антонов посмотрел на меня с сомнением, потом все-таки узнал и сурово улыбнулся железными зубами:

– Знакомые лица! Ты же Полуяков с маргаринового общежития, вроде бы так?

– Д-да…

– Юра?

– Ага.

– Сын Лидии Ильиничны?

– Да-а-а…

– А чего весь дрожишь?

– Не дрожу.

– Ладно, допустим. А здесь что делаешь? Места не для прогулок.

– К бабушке иду.

– Ну, чистая – Красная Шапочка. Только вместо корзинки авоська. И что от тебя эти шалопаи хотели?

– Ничего.

– Допустим. А вырядился-то, как на Первое мая! Или у бабушки сегодня день рождения?

– Н-нет. Просто мы с мамой в «Детский мир» ходили.

– Вижу! Балуют тебя родители. Цени! Вторая попытка. Чего от тебя эта шпана хотела?

– Ничего.

– А не врешь?

– Нет. Честно! Просто поговорили.

– О чем?

– О разном… вообще.

– А если вообще, почему тогда вибрируешь? Поговорили… За такие разговоры в колонию отправляют. Ты их раньше видел?

– Нет.

– И как зовут – не знаешь?

– Не знаю.

– Точно?

– Точно…

– Грозили?

– Нет.

– Ясно.

– А вы разве теперь здесь работаете?

– Там же, где и раньше. Смежник приболел. Погнался за такой же вот шпаной и в больницу попал. Попросили меня за его участком приглядеть. Может, тебя домой отвезти, парень?

– Спасибо, мне еще в парикмахерскую.

– Ну ты вразнос сегодня пошел! Ладно, думаю, тебя они больше не тронут. Но смотри, если что… Где опорный пункт, знаешь?

– Знаю.

– Какой у бабушки подъезд?

– Второй.

– А квартира?

– Пятнадцатая.

– Это куда малахольный пацан все время скорую помощь вызывает?

– Ага.

– Вот беда-то! Шагай! Обожду, пока в парадную зайдешь.

Я на ватных ногах направился к двери, с ужасом сердца подозревая, что мои враги притаились за дверью и набросятся на меня, едва я войду, но там никого не оказалось. Кстати, подъезд у бабушки Ани на редкость чистый и аккуратный, даже удивительно для такого бандитского места: ни одной черной сосульки на потолке, ни единой неприличной надписи на стене, кроме: «Ленка + Колька = любовь». Только кошками здесь пахнет, как и везде.

Дойдя до площадки между вторым и третьим этажами, я присел на крапчатый подоконник, чтобы дождаться, пока утихнет дрожь в коленях, и внимательно сверху осмотрел окрестности: хулиганы, чуть не ограбившие меня, кажется, исчезли. Про то, чем могла закончиться встреча с местной шпаной, я старался не думать, но воображение упорно подсовывало самые жуткие картины. Вот я вхожу в комнату, и Лида смотрит на меня с обиженным изумлением:

– Сынок, а где же новая курточка?

– Продал за три сольдо, – деревянным, как у Буратино, голосом отвечаю я.

– Шутишь?

– Да уж какие шутки…

– На Чешихе раздели? – догадывается, играя желваками, Тимофеич. – Какой же ты мужик после этого? Средь бела дня! Спасибо, портки оставили! Где эти гоп-стопники на тебя наехали? Найду и разделаю, как бог черепаху!

– Они все с ножами ходят! – пугается Лида.

– И мы не с зубочисткой!

– Не пущу-у-у! – Она, раскинув руки, заслоняет собой дверной проем.

А может, вместо бокса заняться борьбой? На втором этаже церкви, над боксерами, как раз секция самбо, это так и расшифровывается: самооборона без оружия. То что надо! Гуляю, как обычно, по Чешихе. Подкатывают ко мне два таких же субчика, одного я кидаю через бедро, а у второго, специальным приемчиком выбив финку, заламываю за спину руку, и он, изнывая от боли, униженно молит: «Сдаюсь, больше так не буду…» То-то!

Я даже повеселел, воображая, как жестко разделаюсь с Корнем и Серым. Конечное же, в этот момент по удивительному стечению обстоятельств мимо пройдет Шура Казакова собственной персоной, пусть даже с выпендрежником Соловьевым. Вовка, жутко сдрейфив, смоется без оглядки. Нет, не так. Вовке я тоже заломлю руку и грозно спрошу:

– Ну, так кто же на самом деле придумал обидную кличку Коза?

– Я, я, я… придумал… Больше не повторится… – заплачет он. – Отпусти!

Я отпущу – и Соловьев, хныча, убежит, а Шура застынет в изумлении, ее зеленые глаза округлятся от жадного восторга:

– Ах, я не знала, что ты такой сильный!

– Первый мужской по самбо, – небрежно брошу я, медленно достану из бокового кармана и нацеплю темные очки, чтобы прохожие не узнали знаменитого спортсмена, ведь разрядникам нельзя применять приемчики в уличных драках.

А еще лучше, чтобы свидетельницей моего триумфа стала заодно и Комолова. Допустим, у нее в этих местах живет тетя… Ирма посмотрит на меня с нежной грустью, улыбнется и промолвит:

– А ты смелее, чем я думала…

Внизу, вдоль тополей, кажущихся из-за темных стекол, мрачно-зелеными, медленно проехала коричневая (на самом деле – бежевая) «Волга» с высоким застекленным багажником, его зовут почему-то сараем. Над лобовым стеклом – на ножке круглая фара с красным крестом, а сбоку надпись: «Помощь на дому». Однако у второго подъезда неотложка не остановилась, а проследовала дальше.

– Слава богу!

В трехкомнатной квартире кроме бабушки и тети Клавы живут еще две семьи. Гольдинеры: Лия Давыдовна с сыном Эдиком, инженером. Он недавно женился и привел в дом «новую жиличку» Риту, улыбчивую девушку с глазами цвета спелой черешни. Но она взяла моду так часто мыться в общей ванне, что тетя Клава злится, называя ее нудиной. А Лия Давыдовна, чтобы не мешать молодым отдыхать после работы, постоянно сидит вечерами, когда стемнеет, на кухне, она ничего не готовит, а просто