Родники рождаются в горах - Фазу Гамзатовна Алиева

Вдруг двор осветился. Это из-за тучи выплыла луна. И Сидрат увидела окна, заклеенные газетой: стекла некому вставить, — подумала она грустно. Она увидела веранду — штукатурка облупилась, и куски ее валялись на земле. На какое-то мгновение перед глазами возник тот дом, откуда она ушла пять лет назад. Чистый, мощеный двор, аккуратно выкрашенные ворота. А пол! В ауле говорили, что с пола Рахимат можно кашу есть: он чище тарелки.

Женщина долго стояла у дверей, не решаясь постучать. Она поднимала руку и в страхе опускала ее: вдруг никто не ответит, вдруг дом пуст. И наконец робко постучала. Тишина. Ни звука в ответ. Опять постучала, сильнее.

— Кто там? — Это был голос Рахимат. Сидрат задрожала. Она вся тряслась. И зубы у нее стучали.

— Мама, это я, — почти крикнула она.

— Кто — я? — Голос за дверью дрогнул. Ее уже узнали, узнали и боятся поверить.

— Мама, это я, Сидрат.

В первый раз Рахимат назвали мамой. Первый раз в жизни услышала она это слово обращенным к себе. В темноте, за плотно затворенной дверью кто-то тихо сказал ей: «мама».

— Сидрат?! — не веря себе, закричала Рахимат. И опять тишина. — Сидрат!

— Я, мама, я, твоя дочка.

— Сейчас, сейчас. Ой, не могу лампу найти. И зачем столько запоров понаделала. Не открою никак.

Наконец, крючки и болты были откинуты. Дверь, заскрипев, открылась. Рахимат растерялась — луна осветила фигуру человека в солдатской шинели. Думая, что это мужчина, Рахимат отшатнулась.

— Мама! — сказал мужчина голосом Сидрат. И обнял ее.

— Ой, золотце, единственная моя, — заплакала Рахимат. И засуетилась, засновала по дому: — О аллах, где же эта лампа запропастилась.

В окна светила луна. Печальная полоска лунного света лежала на полу.

— А где бабушка? — спросила Сидрат.

— Бабушка, доченька, давно умерла. Так страдала она по тебе и по отцу.

Сидрат стояла посреди комнаты. Ее сапог наступил на лунную белую полоску и переломил ее, как соломинку.

Рахимат наконец-то нашла лампу и теперь искала спички.

— У меня есть спички, — сказала Сидрат и, порывшись в кармане, протянула ей коробок. Рахимат выкрутила фитиль, поднесла к нему огонь. И, держа лампу в вытянутой руке, осторожно двинулась к Сидрат. Теперь в комнате было два света, два луча — белый и желтый.

Рахимат сильно постарела. С головы до ног она была одета в черное. У Сидрат екнуло сердце от горького предчувствия.

— Где отец? — быстро спросила она.

— Три месяца, как нет весточки. Вот последнее письмо. — Она взяла с комода круглую банку из-под монпансье и, вытащив оттуда солдатский треугольник с обтрепавшимися краями, протянула его дочери. Но ее вытянутая рука так и застыла в воздухе. А рот раскрылся от удивления. Она увидела девочку.

— Это дочка моя, — просто сказала Сидрат и подняла ребенка на руки.

Рахимат наконец обрела дар речи. Слова, как вода, прорвавшая плотину, полились бурным потоком.

— О слава аллаху, дочка. Я даже не слышала об этом. Даже догадка на ум не приходила. Вай, вай! Новость-то какая! Представляю, как обрадуется старая Субайбат. Глаза ее почти не видят — столько плачет о сыне. А теперь внучка. Радость какая!

— Роза, это твоя бабушка, — сказала растерянная Сидрат. «Она ее принимает за дочку Рашида. Сказать правду или не сказать?»

— Омар знает о дочке? — перебила ее мысли Рахимат. В ее глазах застыл тревожный вопрос.

— Нет еще! — ответила Сидрат. Она поняла, что не зря Рахимат задала этот вопрос. Это означало: как отец отнесется ко всему? Ведь, по мусульманскому обычаю, он сам должен был выдать дочь за Рашида. Ребенок появился раньше — это грешно. Кроме того, отец знал, что она не встретилась с Рашидом. Сидрат стало тревожно. Ей и в голову не приходило выдать Розу за дочь Рашида. Но она не хотела признаваться в том, что это не ее ребенок. Все в ауле должны думать, что Роза ее дочь. Как быть? Что сказать, если спросят, а кто же отец ребенка? Сказать, что погиб?..

— Радость-то какая, — приговаривала между тем Рахимат, доставая из погреба кувшин масла. — Вот, золотце мое, берегла до этого дня. И творог есть свежий. Сейчас чуду испеку.

Сидрат вспомнила про письмо, развернула его. Глаза побежали по строчкам, впитывая каждую.

— Это письмо написано недалеко от Берлина, — сказала она.

— Больше ничего не было, — вздохнула Рахимат.

— Ну, а из нашего аула кто вернулся, кто погиб? — тревожно спрашивала Сидрат, глядя на траурное платье старой женщины.

— Много погибло. Есть и без вести пропали. И брат мой Магомед… В первый же год пришло извещение… — Рахимат низко наклонила голову. Слезы быстро-быстро закапали в миску, где она мешала творог.

— Что ты говоришь! — Сидрат обняла ее. Так и стояли они, обнявшись, в опустевшем доме, где побывала беда, стояли молча, думая об одном, а круг от лампы освещал отодвинутую миску с творогом.

— Ой, что же я. Вы ведь голодные, — спохватилась Рахимат. Она выкрутила фитиль, чтоб ярче светил, и принялась за приготовление пищи.

Накормив и уложив спать Розу, женщины проговорили до рассвета. Им было о чем рассказать друг другу. Но больше всего они вспоминали своих близких: бабушку, отца, Рашида.

— И Гусейн пришел месяц назад. Вернулся без руки, — рассказывала Рахимат.

— Бедный!

— Нет, доченька, не бедный. Пусть без рук, без ног, лишь бы живой. Когда получили весть, что Гусейну отрезали руку, люди судачили: мол, теперь, Чакар откажется от него. Но она как ножом отрезала эти сплетни. Первая пошла к нему. А когда его мать начала причитать: мол, сын без руки пришел, Чакар, говорят, ответила: «Мать, он не на свадьбу ходил, а на войну, бороться с врагами. Как сокол». Достойно ответила. Через неделю они поженились.

Утром Рахимат вынесла из кладовой чемодан с большим ржавым замком: видно, давно не открывали его.

— Вот, доченька, здесь я хранила твою одежду. Переоденься пока. А то скоро люди придут.

Сидрат повозилась с замком, откинула крышку. Сверху на ворохе сложенной одежды, примятые крышкой чемодана, лежали две черные косы.

— Косы. Мои косы, — сказала она удивленно, беря их в руки осторожно и нежно. Они пахли детством. — Как попали сюда?

— Отец прислал. Вот фотокарточку и косы, — ответила Рахимат, гремя на веранде посудой: она готовила завтрак.

Сидрат подняла голову. На стене между тарелок висела ее фотография. Вернее, не фотография, а вырезка из газеты. Внизу подпись: «Ласковые руки». Снимок был сделан в Севастополе, когда она перевязывала раненых.

…На войне нет времени ухаживать за косами, и Сидрат отрезала их. Наверное, отец, когда после госпиталя ночевал у нее, взял их из