Танцы с королями - Розалинда Лейкер

Жасмин всегда приезжала одна и временно нанимала в качестве горничной девушку из деревни. Боли в суставах совершенно измучили Берту, и она была не в состоянии вынести долгой дороги, да и кроме того, ей требовалось оставаться в замке на случай внезапного возвращения Сабатина, чтобы объяснить ему отсутствие жены как можно более правдоподобно. Жасмин путешествовала в нанятых каретах, в пути меняя и их, и кучеров три раза, чтобы сбить с толку возможных преследователей. По мере того, как Виолетта росла, в ней при каждом новом посещении Жасмин проявлялась какая-то застенчивость. Она робела и пряталась в сторонку. Правда, со временем это чувство прошло, и вместо него появилось радостное возбуждение, вызванное красивыми подарками. Виолетта тогда не отходила от матери ни на шаг и готова была играть и смеяться сутки напролет, так что порой ее даже трудно было уложить спать. Но мать вскоре уезжала, и для ребенка начиналась обыденная, серая жизнь. Расставания всегда были мучительны. Виолетта рыдала и цеплялась за платье Жасмин, которая сама обливалась слезами.

— Не уезжай, мамочка! Останься со мной! Пожалуйста!

Однако никакие мольбы не помогали, и Виолетта вскоре возненавидела прощания. Она издавала душераздирающие вопли, чтобы наказать мать за то, что та бросает ее. После чего женщина, которую Виолетта звала «тетушка Говен», брала ее на руки и, тесно прижав к себе, убаюкивала, угостив кусочком сахара. Вскоре Виолетте стало ясно, что и ее мать, и тетушка Говен обладали на нее некими правами, и хотя друг с другом они общались вежливо и уважительно, все же между ними существовала определенная натянутость в отношениях. Кроме того, они противоречили друг другу. Если мамочка говорила Виолетте, что та выглядит прелестно и баловала ее, разрешив попозже лечь спать, то ее приемная мать делала кислую физиономию и неодобрительно качала головой. С другой стороны, если тетушка Говен потакала ее капризам, то мама возражала и даже сердилась на Виолетту, иногда повышая голос. Вскоре умная девочка наловчилась играть на этих противоречиях и устраивала скандалы всякий раз, если ее требования не выполнялись.

Такое поведение крайне обеспокоило Жасмин. Она ни в коем случае не хотела забирать девочку из такого хорошего дома, где ее не могли достать жестокие руки Сабатина и где о ней так преданно заботились приемные родители. Она даже начала постигать там азы счета и письма под руководством пожилого учителя, жившего по соседству. Но игнорировать поведение мадам Говен, становившееся все более враждебным, она тоже никак не могла. Не нужно было обладать особой проницательностью, чтобы увидеть, как мадам Говен старалась завоевать любовь ребенка и ревниво следила за встречами Жасмин и Виолетты. Не меньше беспокоило Жасмин и то, что соперница не могла или не хотела приучать Виолетту к дисциплине и, наоборот, потакала всем капризам девочки, которая постепенно превращалась в эгоистичного, избалованного ребенка, не знавшего границ в своих желаниях. Все доброе и ласковое, что существовало в душе Виолетты, подавлялось стремлением настоять на своем во что бы то ни стало.

— Вам следует быть с ней построже, мадам Говен! — в отчаянии воскликнула однажды Жасмин после очередного скандала, устроенного Виолеттой с топотом, визгом и слезами. Немалыми усилиями удалось заставить Виолетту лечь спать.

— Ребенок ведет себя плохо только тогда, когда вы здесь, — холодно ответила женщина. — У меня с ней никогда не бывает никаких ссор. Вы привозите слишком много подарков и роскошной одежды вместо того, чтобы приучить ее к умеренности и скромности. Она уже не младенец, а восьмилетняя девочка со своими собственными понятиями, и она сравнивает те прекрасные вещи, которые вы ей привозите, с полной тяжелого труда жизнью, которую приходится нам вести. Не удивительно, что она пришла в замешательство и ваши посещения еще больше расстраивают ее. Это вы портите ее, а не я, мадам!

Жасмин не могла не признать, что в словах мадам Говен содержалась изрядная доля правды. Она понимала, что сознание своей вины перед ребенком заставляло ее быть слишком щедрой, как бы в компенсацию за частые разлуки. Она решила отныне привозить дочери по вееру, изготовленному ей самой. Виолетта уже имела несколько таких вееров и гордилась свой коллекцией. Это же касалось одежды и игрушек, Жасмин согласилась с мнением мадам Говен и решила ограничить круг этих вещей недорогими и более практичными вещами.

В свое следующее посещение она привезла простое муслиновое платье и очень удивилась, когда Виолетта разразилась горьким плачем:

— Ты больше не любишь меня, мамочка! Ты хочешь, чтобы я выглядела как чучело! — Разрыдавшись, Виолетта швырнула на пол новый веер, которому она вначале обрадовалась.

— Это не так, дорогая моя! — Жасмин встала на колени рядом с сундуком, из которого доставали подарки, и расправила на руках муслиновое платьице с рисунком из букетов фиалок. — Ведь здесь твой цветок, да и веер как раз подходит к этому платью.

Виолетта прижалась к мадам Говен, обхватив ее за талию и продолжая плакать:

— Ты любишь меня, правда, тетушка Говен? Ты никогда не отправишь меня из своего дома, как мамочка поступила со мной!

— Никогда, моя маленькая! — Мадам Говен нагнулась и, прижав девочку к своей груди, стала успокаивать, не скрывая удовлетворения, которые светились ее глаза.

Жасмин медленно встала; ее бессильно опущенные руки все еще сжимали детское платьице.

— Что вы наговорили обо мне моей дочери мадам Говен? — суровым тоном спросила она.

— Ничего, кроме правды. Так, как я и обещала. Виолетта теперь знает, что вы знатная дама, у которой совсем нет свободного времени и что часто дочери таких дам воспитываются в простых семьях. — Мадам Говен вытерла платком слезы на глазах девочки и нежно поцеловала ее в щеку. — Хватит плакать, ведь твоя мама опять приехала к тебе. Ты очень ждала и хотела ее видеть, правда?

Виолетта кивнула и неуверенно двинулась к Жасмин, напряженно сморщив лоб, что свидетельствовало не об обиде, а о желании помириться:

— Мне очень нравятся фиалки, мама…

— Ну, вот и хорошо. А теперь давай посмотрим, что там еще есть, ладно?

На какую-то долю секунды во взгляде дочери Жасмин почудился призрак Мишеля. Так бывало с ней иногда. Теперь она не чувствовала такой гложущей тоски в сердце, как раньше. Все прекрасное и возвышенное, что было у нее с Мишелем, принадлежало тому непродолжительному и славному времени в прошлом и навсегда осталось похороненным в нем. Никогда ей и в голову не приходило связывать свое будущее с ним, и то, что он, сам того не зная, оставил с ней живую частичку себя, стало бесценным подарком, за который Жасмин была ему вечно благодарна.