Путешествия и исследования в Африке - Чарльз Ливингстон

Очень хорошо, что во время сухого сезона на Замбези много дичи. Ежедневно прилетают к реке пить собирающиеся в большие стаи цесарки. На ночь они располагаются в ветвях растущих на берегах акаций. За дневной переход мы обычно встречаем две-три стаи, причем птицы оказываются жирными и в хорошем состоянии. В некоторых местах, например в Шупанге, встречается другая порода цесарок с хорошеньким черным хохолком из перьев. Эти птицы гораздо красивее; туземное их название «ханга торе», а натуралисты называют эту породу Numida cristata.

В лагере разводится каждую ночь около дюжины костров. Они поддерживаются до утра людьми, которые время от времени просыпаются от холода. Доставать сухое дерево нетрудно, и оно прекрасно горит. После того как серьезное дело – приготовление пищи и еда – окончено, все садятся вокруг лагерных костров и начинают разговаривать или петь. Каждый вечер кто-нибудь из батока играет на санса до поздней ночи. При этом поются песни, в которых рассказывается о всех их делах с тех пор, как они покинули родину. Время от времени возникает политический спор; при этом льются целые потоки красноречия. Оживляется весь лагерь, люди, сидящие вокруг отдельных костров, начинают перекликаться между собою; некоторые, никогда не говорящие на другие темы, тут вдруг разражаются страстными речами. Неистощимой темой являются недостатки правительственной деятельности вождей. «Мы сами лучше бы собой управляли, – кричат они, – так на что же нам вообще вожди? Ведь они не работают. Вождь жиреет себе, у него много жен, а мы тяжело работаем, голодаем, имеем только по одной жене, а то и вовсе не имеем. Это плохо, несправедливо и неправильно». В ответ на это все громко кричат: «Эхэ!», что равносильно нашему «Слушайте, слушайте!». Затем начальник наших людей, Каньята, и Туба, известный своим громким голосом, начинают распространяться на эту тему: «Вождь – отец народа; разве может существовать народ без отца? Вождя создал бог. Кто говорит, что вождь не мудр? Он мудр; это его дети – дураки». Туба продолжает обычно до тех пор, пока не заставит замолчать своих оппонентов; если его доводы и не всегда основательны, зато голос у него самый громкий, и за ним наверняка останется последнее слово.

Опишем для примера один из наших дней. Мы встаем в пять часов или как только рассветет, выпиваем чашку чая и съедаем кусочек сухаря. Слуги складывают одеяла и укладывают их в мешки, которые они должны нести. Другие привязывают свои фумбы и горшки для стряпни к шестам, на которых они носят поклажу на плечах; повар собирает посуду, и на восходе солнца мы уже трогаемся в путь. Около девяти, если удается найти удобное место, мы останавливаемся для завтрака. В целях экономии времени завтрак обычно приготовляется накануне вечером, и теперь его нужно только разогреть. После завтрака мы снова отправляемся в путь, отдыхаем немного в середине дня, потом снова выступаем в дорогу. Нам удается покрывать в час по прямой 2–21/2 мили, и мы редко находимся действительно в движении больше 5–6 часов в день. В таком жарком климате человек не может пройти больше без утомления, а мы всегда старались, чтобы наше путешествие было для нас удовольствием, а не тяжелым трудом. Лететь на всех парах, погонять своих спутников-туземцев и свирепо глядеть на них только для того, чтобы похвастаться, как быстро было покрыто данное расстояние, – соединение глупости с бессмыслием. Наоборот, если считаться с чувствами чернокожих, любоваться пейзажем, подвигаясь вперед обыкновенным шагом, и разделять со своими товарищами восхитительный отдых, то путешествие делается громадным удовольствием. Однако, хотя мы и не спешили, мы с некоторым удивлением убедились, что утомляем наших людей. Даже начальник нашего отряда, который нес немногим больше, чем мы, и никогда, как это часто делали мы, не охотился в послеполуденные часы, выглядел не лучше своих товарищей. Из нашего опыта можно вывести, по-видимому, заключение, что организм европейца более вынослив, даже в тропиках, чем организм самых сильных, питающихся мясом, африканцев.

После того как лагерь разбит, кто-нибудь из нас, один или вдвоем, больше из необходимости, чем ради удовольствия, – так как для наших людей, как и для нас самих, нужно мясо, – отправляется на охоту. Мы предпочитаем с собой брать кого-нибудь из отряда, чтобы он отнес мясо в лагерь или мог привести других к тому месту, где находится добыча. Однако часто они ворчат и жалуются на утомление, и мы не особенно возражаем против того, чтобы идти одним. Однако из-за этого нам приходится совершать двойной путь, чтобы показать людям, где находится животное. Если оно убито на расстоянии нескольких миль, то ходить два раза туда и обратно довольно утомительно, – особенно в те дни, когда мы отправляемся на охоту вместо отдыха, исключительно для того, чтобы удовлетворить их потребности. Подобно тем, кто совершает добрые дела на родине, усталый охотник испытывает сильное искушение принести мяса только для трех белых и отправить таким образом «ленивых и неблагодарных бедняков» спать без ужина.

Почва равнин в районе Чикоа черноземовидная и очень плодородная; раньше она кормила многочисленное население, но опустошительные войны и работорговля истребили большинство жителей. Несмотря на засилье сорняков, в покинутых огородах разоренных деревень еще растет хлопок.

Низменность отделена от Чикоа и обработанной равнины, где расположены деревни вождя Читоры, густыми зарослями мимозы, черного дерева и терновника, носящего название «подожди немножко». Читора принес нам в подарок пищу и напиток, потому что, как он заявил с врожденной любезностью африканцев, не хотел, «чтобы мы легли спать голодными».

Он слышал о докторе, когда тот проходил мимо в первый раз, и очень хотел его увидеть и побеседовать с ним. Но тогда он был лишь ребенком и не имел права говорить в присутствии великого человека. Он был рад, что увидел англичан в этот раз, и жалел, что его людей не было на месте, так как он заставил бы их приготовить для нас пищу. Его последующее поведение доказало, что он был искренен.

Многие африканские женщины предъявляют очень высокие требования к воде, которой они пользуются для питья и приготовления пищи, и предпочитают профильтрованную песком. Для этого они выкапывают ямы в песчаных отмелях у реки и пользуются водой, которая медленно в них набирается, вместо того чтобы брать ее из реки, хотя и там вода чистая и прозрачная. Так поступают и на Замбези, Рову-ме и на озере Ньяса. Некоторые португальцы в Тете придерживаются этого туземного обычая и посылают каноэ за водой на низкий остров, находящийся посередине реки. Люди Читоры также брали воду из мелких колодцев в песчаном русле маленькой речки недалеко от деревни. Этот обычай мог возникнуть вот почему: в течение почти 9 месяцев вокруг бесчисленных деревень, расположенных в районе, орошаемом Замбези, скапливаются нечистоты и отбросы. Когда начинаются сильные дожди, вода смывает все эти зловонные накопления в реку, и вода заражается нечистотами, а следовательно, становится вредной для здоровья, в чем туземцы могли убедиться благодаря многолетним наблюдениям. Действительно, если бы они не принимали этой предосторожности, то показали бы себя такими же не брезгливыми, как те жители Лондона, которые пьют ужасную жидкость, вливаемую в Темзу Редингом и Оксфордом. Нет ничего удивительного, что моряки так сильно страдали от лихорадки после того, как пили африканскую речную воду, – до того как во флоте была принята нынешняя превосходная система ее конденсирования.