«Бог, король и дамы!» - Юлия Белова

Последний год письма Огюста были заполнены пророчествами о проклятиях, могилах и карающих мечах, и это совпадение с отбытием Александра в армию также показалось Сен-Жилю не случайным. Наверняка впавший в аскезу Огюст что-то накаркал сыну о королевском дворе и принудил мальчика бросить успешную карьеру и возможность поправить дела, лишь бы только угодить помешенному отцу. Никогда прежде полковник не видел, чтобы кто-либо с такой последовательностью препятствовал всем попыткам устроить счастье сына — шла ли речь о его женитьбе на богатой наследнице или карьере. И все же открывать Александру глаза на поведение его отца Антуан считал преждевременным и жестоким. Мальчик должен был сам понять, где правда, а где ложь, и потому полковник вознамерился на время покинуть Азе-ле-Ридо, дабы Александр мог успокоиться и начать рассуждать здраво. Жене и дочери Антуан объяснил свой отъезд необходимостью для молодых приучаться к самостоятельной жизни, а Александру сказал, будто уезжает в Тур во исполнение решения воспитанника.

Лейтенант ничего не ответил тестю, но и не отправил солдат для надзора за шевалье. Подобная наивность окончательно примирила полковника с воспитанником, и почтенный дворянин уехал в аббатство Мармутье, твердо уверенный, что вскоре шевалье призовет его назад.

По правде говоря, приготовления к свадьбе настолько утомили шевалье де Бретея, что юноша не подумал, что негодяй-тесть мог поехать куда-то в иное место, чем монастырь, мог подать на него жалобу непостоянному королю, добиться отмены вырванных угрозой обязательств и даже заточения воспитанника в тюрьму. Александр разбирал приходно-расходные книги и отчеты управляющих, с удивлением обнаружил, что его имущество не ограничивается замком Азе-ле-Ридо и полком, объезжал разбросанные по Турени, Першу и Мэну владения и отчаянно пытался разобраться в бесчисленных расписках, векселях, прошениях и закладных письмах. Нельзя сказать, что за время жизни в Париже Александру не приходилось видеть таких бумаг, но видеть и понимать оказалось далеко не одним и тем же. Скучавшие солдаты ничем не могли помочь шевалье, и через две недели после прибытия в Азе-ле-Ридо Александр предпочел отослать их с сержантом в полк. Формальное поручение Нанси позволяло лейтенанту действовать по собственному усмотрению, к кому же, уже полагая себя полковником, юноша не желал оставлять при свой особе видевших его нищим лейтенантом солдат. И все же, чувствуя, что финансовые дела затягивают его словно в болото, расстраиваясь, что из-за множества забот не успевает видеться с Соланж, Александр все чаще сожалел, что полковник уже покинул Азе-ле-Ридо. Хотя будущий тесть и постарался избавиться от нежеланной помолвки, из расходных книг молодой человек с удивлением уяснил, что все прошедшие годы опекун содержал дом его родителей и постоянно выделял средства на их жизнь. Даже погребение матушки было оплачено с доходов господина де Сен-Жиль, а вот с доходами от опекаемого Антуаном имения творилось нечто невообразимое.

Через два с половиной месяца бесконечных хлопот Александр взял себя в руки и решил поговорить с опекуном. Как всегда сборы молодого человека были недолгими, и он вознамерился совместить три дела за раз: договориться о венчании с Соланж в соборе Сен-Гатьен в Туре, разобраться с бумагами полковника и выяснить, что за человек господин де Сен-Жиль.

Никогда еще за последние семь лет шевалье Жорж-Мишель не проводил столько времени в Барруа. Страх за матушку заставил его пробыть в Бар-сюр-Орнен два с лишнем месяца. Лишь письмо Генриха де Валуа, в котором кузен и друг в беспорядке мешал жалобы на короля Карла с благодарностями графу за убитого Конде, заставило Жоржа-Мишеля отправиться в Париж. Дорога по осенней грязи ничем не напоминала стремительную скачку графа в конце августа. Частые привалы, вынужденные объезды, брошенные и сожженные деревни, разграбленные трактиры и озверевшие отряды католиков и гугенотов не способствовали быстрому пути.

Минуя одно лье за другим, Жорж-Мишель все больше впадал в тоску. Ему казалось, будто письмо короля Польского жжет душу, так что скоро на ее месте останется пепелище. Что нашло на короля Карла, на парижан, на всех французов, на Ланглере, собственноручно прирезавшего Конде и Ларошфуко?! Мысль, что его собственный офицер мог принять участие в резне, не укладывалась в голове, жгла шевалье как каленое железо, придавливала душу, заставляла судорожно тереть руки, словно на них осталась кровь. Каждая разоренная деревня казалась графу обвинением, каждое мертвое тело — приговором. Это было уже не войной, а безумием последних дней, и не в его силах было дать погребение всем убитым и утешение всем скорбящим.

И Париж… такой же растерзанный, как и мертвые тела на дорогах. Жорж-Мишель дернулся, увидев нарядную кавалькаду — веселые придворные казались оскорблением городу, кощунственной пляской на могиле. Это было немыслимо, но шевалье чудилось, будто он чувствует тошнотворный запах смерти на каждой улице. Его сиятельство задыхался и потому решил наскоро поговорить с дядюшкой Шарлем, встретиться с Генрихом де Валуа и покинуть Париж.

При виде племянника кардинал взволнованно вскочил:

— Что с вашей матушкой, Жорж?!

— С матушкой все в порядке, — тихо промолвил граф де Лош, устало опускаясь на табурет. — Просто я получил письмо короля Польского.

На лицо кардинала вернулась улыбка. Он любовался племянником, словно собирался сказать: «Ну и ловок же, стервец!».

— А вы знаете, Жорж, я горжусь, что вы мой любимый племянник, — неожиданно проговорил князь церкви.

В глазах Жоржа-Мишеля появился вялый интерес.

— Вы прекрасно провели свою игру — почти безупречно.

— Игру? — тупо переспросил шевалье Жорж-Мишель.

— Конечно, ваши надежды, что Колиньи принесет вам корону, были ошибкой — гугенотам нельзя верить. Но дальше вы действовали безупречно, — одобрительно кивнул кардинал. — Натравили на адмирала Гиза, лишили короля Карла половины подданных, а Анжу надежд на императорскую корону… Не иначе бережете ее для своего сына? — полюбопытствовал Шарль де Лоррен. — Оставьте это ребячество. В Германии выгоднее быть владетельным князем, чем императором. Подумайте об этом на досуге. Да, из всей этой истории вы не приобрели ничего лично для себя, зато показали всем, что обманывать вас смертельно опасно — а это прекрасная репутация. Поздравляю вас, племянник.

— Вы хотите сказать… что все это… — Жорж-Мишель махнул рукой за окно, — … сделал я?!

— Да что с вами, Жорж?! На войне как на войне. Представьте себе, что вы взяли Париж штурмом и вам сразу полегчает. Если же вы расстраиваетесь из-за тех крайностей, к которым склонна чернь, так вас здесь не было и вы чисты как стекло. Зато ордена от папы и короля Филиппа получили вы, а не Гиз и не Карл Девятый, сколько бы еретиков они не прикончили. Подобные награды весьма дороги.