Век Наполеона - Уильям Джеймс Дюрант

рабом своего нынешнего мнения, поскольку лишает себя права изменить его.

Самое грозное оружие против ошибок любого рода — это Разум, и я никогда не использовал никакого другого и, надеюсь, никогда не буду использовать.

Ваш близкий друг и согражданин.

ТОС. ПАЙН Париж, 27 января 1794 года

В самом начале Пейн назвал неожиданную причину, по которой он написал эту книгу: не уничтожить религию, а предотвратить разложение ее иррациональных форм, чтобы не подорвать общественный порядок, «чтобы в общем крушении суеверий, ложных систем правления и ложной теологии мы не потеряли из виду мораль, человечность и истинную теологию». И он добавил, обнадеживая: «Я верю в одного Бога, и больше ни в кого; и я надеюсь на счастье за пределами этой жизни».3

Затем он достал бритву Оккама:

Я не верю в вероучение, исповедуемое ни еврейской, ни римской, ни греческой, ни турецкой, ни протестантской, ни какой-либо другой известной мне церковью. Мой собственный разум — это моя собственная церковь. Все национальные институты церквей… кажутся мне не более чем человеческими изобретениями, созданными для устрашения и порабощения человечества, а также для монополизации власти и прибыли».4

Он восхищался Христом как «добродетельным и приятным человеком», а «мораль, которую он проповедовал и практиковал, была самой благожелательной»; история же о том, что его отцом был бог, была лишь вариацией мифа, распространенного среди язычников.

Почти все необычные люди, жившие в языческой мифологии, считались сыновьями… богов… Общение богов с женщинами было в те времена делом привычным. Их Юпитер, по их рассказам, сожительствовал с сотнями. Поэтому в этой истории не было ничего нового, удивительного или непристойного; она соответствовала мнениям, которые в то время преобладали среди людей, называемых язычниками… и только эти люди поверили ей. Иудеи, строго придерживавшиеся веры в единого Бога и не более, и всегда отвергавшие языческую мифологию, никогда не верили этой истории.5

Таким образом, христианская мифология была всего лишь языческой мифологией в новой форме.

Последовавшая затем троица богов была не чем иным, как сокращением прежней множественности, насчитывавшей около двадцати или тридцати тысяч; статуя Марии сменилась статуей Дианы Эфесской; обожествление героев сменилось канонизацией святых. У мифологов были боги для всего, у христианских мифологов — святые для всего; церковь стала столь же переполнена одними, как пантеон — другими… Христианская теория — не что иное, как идолопоклонство древних мифологов, приспособленное к целям власти и доходов; и разуму и философии остается упразднить этот земноводный обман».6

Затем Пейн направил свой прожектор разума на Книгу Бытия и, не выдержав притч, обрушился на Еву и яблоко. Как и Мильтон, он был очарован Сатаной, первым из всех бунтарей. Это был ангел, который за попытку свергнуть монарха был низвергнут в ад, где должен был страдать без конца. Тем не менее он должен был время от времени спасаться от этого неугасимого огня, ведь он нашел дорогу в Эдемский сад и мог искушать самым греховным образом; он мог обещать Еве знание, а Христу — полмира. Христианская мифология, удивлялся Пейн, оказывает Сатане удивительную честь; она предполагает, что он мог заставить Всевышнего послать своего сына в Иудею и распять, чтобы вернуть ему хотя бы часть планеты, явно влюбленной в Сатану; и несмотря на это распятие, Дьявол все еще сохранял все нехристианские царства и имел миллионы слуг в самом христианстве.

Все это, говорил наш сомневающийся Томас, было предложено нам самым торжественным образом, по слову самого Всевышнего, через ряд амануитетов от Моисея до святого Павла. Пейн отверг ее как сказку, подходящую для детских садов и для взрослых, слишком занятых хлебом и маслом, болезнями и смертностью, чтобы подвергать сомнению векселя, продаваемые им теологами. Более сильным душам он предлагал Бога, не похожего на человека, а задуманного как жизнь вселенной.

Только в Творении могут объединиться все наши представления… о Боге. Творение говорит на универсальном языке;… и это слово Божье открывает человеку все, что необходимо знать о Боге.

Хотим ли мы поразмыслить над его могуществом? Мы видим ее в необъятности Творения. Хотим ли мы созерцать Его мудрость? Мы видим ее в неизменном порядке, которым управляется непостижимое целое. Хотим ли мы созерцать Его щедрость? Мы видим это в изобилии, которым Он наполняет землю. Хотим ли мы созерцать Его милосердие? Мы видим ее в том, что Он не отказывает в этом изобилии даже неблагодарным. Иными словами, хотим ли мы узнать, что такое Бог? Ищите не книгу, называемую Писанием, но Писание, называемое Творением.7

Он находился в тюрьме с 28 декабря 1793 года до падения Робеспьера, 27 июля 1794 года. 4 ноября «Конвент, чтобы исправить, насколько это было в их силах, несправедливость, которую я потерпел, публично и единогласно предложил мне вернуться в Конвент… и я согласился».8 В условиях бурной термидорианской реакции он написал вторую часть «Века разума»; она была посвящена кропотливой критике Библии и мало что добавила к тому, что уже было сделано более учеными — многие из них были написаны священнослужителями. Как в Англии, так и в Америке его заявления о вере в Бога потерялись в его страстном неприятии Библии, дорогой для народа и ценной для правительства, и он оказался без чести как в родной, так и в принявшей его стране. Когда в 1802 году он вернулся в Нью-Йорк (который ранее вознаградил его заслуги перед американской общественностью, подарив ему поместье в 300 акров в Нью-Рошель), его ждал прохладный прием, лишь отчасти компенсированный верной дружбой Джефферсона. Последние семь лет его жизни были омрачены пристрастием к алкоголю. Он умер в Нью-Йорке в 1809 году. Десять лет спустя Уильям Коббетт перевез кости Пейна в Англию. Там его неукротимый дух, благодаря его книгам, сыграл свою роль в длительных кампаниях, которые привели к принятию закона о реформе 1832 года.

Хотя Пейн был скорее деистом, чем атеистом, многие верующие в христианство считали, что его деизм был лишь вежливым прикрытием неверия в личного Бога. Уильям Пейли,