День Победы. Гексалогия (СИ) - Андрей Завадский

Лейтенант полиции наблюдал, как его подчиненный таскают изрешеченные пулями, начиненные свинцом тела по пустой, совершенно безлюдной улице. Расстрелянных американцами горожан просто укладывали в ряд на тротуаре, и когда число трупов перевалило за две дюжины, Матвей Осипов резким движением сорвал с плеча трехцветный шеврон, скомкав его, швырнув себе под ноги.

— Командир, ты что? — один из полицейских удивленно уставился на Матвея.

За нашивкой последовали погоны, полевые, российского образца, с тремя маленькими звездочками. Оторвав их, с треском, с немалым усилием, Осипов бросил на асфальт пистолет-пулемет, затем избавился от массивного «Грача», оттягивавшего пояс.

— Я не готов служить могильщиком при пиндосах, — произнес он, обведя взглядом замерших в удивлении товарищей. — Нам дали оружие и право применить его только для того, чтоб мы не посмели обратить это оружие против настоящих врагов нашей страны! Американцы — захватчики, и ведут себя как захватчики, и я не стану им служить!

— Это же дезертирство, — с удивлением произнес кто-то.

— Как угодно! Быть цепным псом при своих врагах я не могу! Кому по нраву такая служба, оставайтесь, но только не я!

Избавившись от оружия и снаряжения, оставив себе только камуфляж, хоть и полученный из рук врага, но все же оказавшийся слишком удобным, чтобы с ним расставаться, Матвей Осипов двинулся по улице, не оборачиваясь и каждую секунду чувствуя спиной взгляды своих товарищей. В эти мгновения он не думал, что делает, не сознавал последствия поступка. И тем более он не видел, что за бывшим лейтенантом полиции наблюдают сразу двое. Один, молодой парень в джинсовой куртке, из-под которой выглядывала полосатая тельняшка, переводил взгляд с шагавшего четко, как на параде, полицейского, на знакомое, родное до боли лицо, застывшее в посмертной гримасе. Второй, крепкий мужчина в потертом камуфляже, смотрел лишь на Осипова, задумчиво качая коротко стриженой на армейский манер головой. Затем он развернулся, и, оставаясь все так же незамеченным, двинулся к неприметному микроавтобусу УАЗ, приткнувшемуся в тихом переулке.

Когда Олег, встревоженный ночной суетой, прибежал домой, было уже слишком поздно. Тело Наташи изломанной куклой валялось на полу, посреди комнаты, а старенький протертый ковер под ним потемнел от крови. Нож, обычный кухонный, каким режут хлеб, девушка и в посмертии продолжала крепко сжимать окоченевшими пальцами.

— Нет, — прошептал Бурцев, опускаясь на колени рядом с телом той, с кем хотел провести всю свою жизнь, каждый отпущенный ему день. — Это не правда! Нет!

Весь город был растревожен звуками ночного боя, и прежде, чем стало понятно хоть что-то из происходящего, Олег бросился домой, чтобы быть рядом со своей семьей, защитить, помочь. На пороге его встретила мать. По ее лицу Олег понял, что случилось что-то страшное.

Женщина пыталась остановить сына, но Бурцев, оттолкнув ее, влетел в дом, увидев остывающее тело. Мать, войдя следом, тихо произнесла:

— Не хотела она с этим дальше жить. А я не углядела. Нет мне прощения.

Олег не стал плакать, не потому, что стеснялся, просто больше не мог. Слезы закончились там, на ночной улице, вдоль которой были аккуратными рядами разложены трупы. Подойдя к одному из них, Бурцев не смог поверить сразу, что не ошибся, и что все это происходит не в кошмарном сне.

— Отец? — Олег увидел лицо, безжизненное, словно гипсовая маска. — Что с ним? — спросил он у находившихся рядом людей. — Он жив? Нужен врач!

— Никто ему уже не нужен, парень, — хмуро произнес смутно знакомый мужик, коснувшись плеча Бурцева. — Три пули в упор, в сердце. Сегодня таких много. Американцы расстреляли толпу. Мало кто жив остался.

— Отец! — отрешенно произнес Олег.

— Держись, парень, — вымолвил, опуская взгляд, тот самый мужик, вновь хлопнув Бурцева по плечу. — Держись уж как-нибудь.

Оказавшиеся там люди помогли донести тело до дома, втащив его во двор на куске раздобытого где-то брезента. Мать, вышедшая на крыльцо навстречу сыну, сразу все поняла, и, не стесняясь, зарыдала в голос, рухнув ничком на землю. Олег несколько минут стоял рядом, а затем, не обращая больше ни на что внимания, зашел в дом.

Сознание его было удивительно светлым для того, кто в несколько минут лишился двух самых дорогих людей. Олег точно знал, что ищет, забравшись в платяной шкаф и аккуратно вытаскивая из него коробки с обувью, какие-то пакеты. Наконец он взял в руки сверток, нечто длинное, замотанное в промасленную ткань в несколько слоев. Развернув тряпку, Олег поднял, держа перед собой на вытянутых руках, ружье.

Отец давно не ходил на охоту, но двустволку ТОЗ-БМ шестнадцатого калибра бережно хранил, изредка доставая ее, чтобы стрельнуть для пробы пару раз в загородном лесочке, а затем, тщательно вычистив и смазав, снова убрать в темный шкаф. Олегу с детства нравилось это ружье, он мог бесконечно долго любоваться плавным изгибом шейки приклада или матовым блеском начищенных стволов. В юности сам стрелял несколько раз, когда отец был в хорошем расположении духа. Всегда — в воздух или по консервным банкам. Теперь пришла пора совсем других мишеней.

Искать долго патроны не пришлось. В картонной коробочке перекатывалось с дюжину латунных и пластиковых цилиндров. Несколько патронов, снаряженных мелкой дробью, Олег сразу отложил в сторону, прихватив лишь те, что были начинены картечью или крупной дробью, опасной для большого зверя.

Не заряжая ружье, Олег Бурцев, рассовывая на ходу патроны по карманам, направился в сарай. Большую часть его занимал мотоцикл «Урал» с коляской, тяжелый, мощный, правда, в последнее время все реже покидавший свое «стоило». Но нашлось место и для огородного инвентаря, а еще для верстака и ящика с инструментами. Вытащив из этого самого ящика ножовку, Олег, действуя четко, как автомат, без лишних движений, аккуратно отпилил приклад, оставив лишь пистолетную шейку. Затем, отыскав пилку по металлу, укоротил вдвое стволы, превратив охотничье ружье в нечто, больше не приспособленное для охоты, но подходящее для ближнего боя.

Удовлетворенно изучив результат своих трудов, Олег быстро соорудил петлю из найденного буквально под ногами провода, привязав ее к рукоятке обреза, который теперь можно было носить под одеждой, с боку, как милицейские оперативники носят свои пистолеты. Уже собравшись уходить, он замер на пороге, увидев в углу несколько пустых бутылок из-под пива и других напитков разной степень крепости. А рядом — канистру с бензином для отцовского «Урала».

Подхватив канистру, Бурцев цокнул языком, оценив вес — по крайней мере, заполнена на половину. Выбрав три бутылки, в каждую из них бывший сержант воздушно-десантных войск налил бензина на две трети, заткнув горлышки найденной здесь же ветошью, тоже пропитанной горючим. На то, чтоб искать загуститель, необходимый для создания настоящей зажигательной смеси, например, машинное масло, времени не было, как не было и желания. В армии такому учат редко, но Олег служил в ВДВ, а там не всегда учили тому, что прописано в уставе, но всегда тому, что помогает выжить в бою и победить.