Записки, или Исторические воспоминания о Наполеоне - Лора Жюно

часто очень обширный, но тяжеловатый в понятиях, если сравнивать с лордом Ярмутом. Я думаю, что и тогда он имел уже довольно нелестное понятие о человеческом роде. Это печально в те лета, в каких находился он, но сие было видно в его взгляде, холодном или сардоническом. Он мало появлялся в свете, потому что не любил его, но когда появлялся, то бывал превосходен. Он страстно любил игру, вел игру большую, но благородную, хотя и говорили, что его расчетливость достойна порицания и что если нельзя обвинять ее честность, то можно обвинять справедливость. Но я не вижу, однако, ничего зазорного в том, когда человек старается избежать удара и наблюдает за вероятностями, чтобы воспользоваться счастливым случаем и уклониться от несчастного. По совести, я вижу тут только осторожность — как и в человеке, который, играя в лотерею, выбирает номер, меньше выходивший. Не посещайте игорных домов, но, переступив порог этой нечистой берлоги, действуйте как человек благоразумный, а не как сумасшедший.

Мне рассказывали, что как-то в Англии, играя с одною знаменитой особой, лорд Ярмут начал в какой-то момент постоянно проигрывать, хотя видел, что вокруг нет никого, карты настоящие, а он решительно сильнее своего противника. Они играли или в пикет, или в какую-то другую игру, где имеются только два партнера. Наконец, понаблюдав некоторое время, он открыл причину своего постоянного проигрыша. Двор был тогда в Виндзоре или Брайтоне, и со времени переезда туда принц-регент ввел в моду синие фраки с большими полированными стальными пуговицами, размером с пятифранковую монету. Из приличия фрак всякого, кто являлся к принцу, бывал застегнут, тогда как принц застегивал свой разве чувствуя холод, а этого нельзя было ожидать летом. Таким образом, тот, кто играл с ним, имел на себе семь или восемь стальных зеркал, превосходно отполированных и четко отражавших карты, бывшие на руках противника. Нет сомнения, что все это можно было приписать воле случая; но случай этот заставлял лорда Ярмута проигрывать тысячи гиней, а кто, даже имея миллиона два или три дохода, любит проигрывать? Как только проницательные глаза лорда Ярмута заметили эту ловушку случая, он тотчас расстегнул свой фрак и сказал, отвечая на вопросительный взгляд принца: «Здесь слишком жарко, ваше высочество».

И конечно, он должен был сделать это. Если бы почтение удержало его руку, он был бы глупцом, а не умным человеком, каким оставался всегда. Впрочем, не он сам рассказывал мне эту историю, которая случилась, когда лорд Ярмут уже оставил Францию.

Глава LIV. Бонапарт крестит мою дочь

Болезненное состояние моей матери удерживало меня подле ее постели с того возраста, когда я могла оценить красоту наших произведений живописи и скульптуры, а также другие чудеса, собранные тогда в Париже. В первое время моего замужества я была занята до такой степени, что могла посвящать только немногие минуты рассмотрению того, что требовало целых дней внимания. Потом траур мой стал препятствием к выездам. Жюно хотел, однако, чтобы я знала Париж, и справедливо говорил, что живущие в нем всегда знают его меньше приезжих. У Жюно был тогда адъютант, чей любезный и острый ум, познания в живописи и изящных искусствах обещали мне гида столь же приятного, сколь просвещенного. Это был господин Барден (ныне генерал). Наконец я решилась. Мы договорились делать наши поездки не только полезными, но и приятными и, начав с утра, занятого ученым обозрением, оканчивали день веселой прогулкой.

Через два дня утром, у госпожи Бонапарт, куда заехала я взять Жюно для продолжения наших приключений, я встретила Первого консула. Он хотел знать, куда мы едем в тот день. Мы ехали к господину Сажу в Монетный двор, где ожидал нас Миллен.

— И вы путешествуете одни с вашим мужем? — спросил меня Первый консул. — Нечего сказать! Вы продолжаете медовый месяц дольше, чем полагается.

Я назвала разных особ, с которыми мы ездили. Некоторые имена были известны ему, других он не знал. Тут стали необходимы пояснения и бесконечные подробности. Например, когда я назвала одну женщину, из числа друзей моей матери и моих, он сказал в ответ:

— Но, кажется, я не слыхал этого имени на бале у вашей матери?

Пришлось объяснять ему, что она жила прежде в своем овернском поместье. Речь шла о госпоже Лимож (ныне виконтесса Пюто), подруге моей матери, но особенно моей. Упоминаю об этом случае, хоть и совершенно не важном, в доказательство того, как далеко простиралась его наблюдательность даже в том, что было совершенно чуждо ему.

Узнав имена моих спутников, он сказал нам с Жюно:

— Для чего вы не пригласили к своему путешествию никого из знакомых иностранцев? Вы жена парижского коменданта, — сказал он мне, — и окажете самое приятное гостеприимство иностранцам, если убедите их, что мы в самом деле стоим того, чтобы приезжать к нам.

Разумеется, я не заставила повторять это себе в другой раз и сожалела, что сама не додумалась до этого. На другой же день наши английские и русские друзья были приглашены сопровождать нас во всех поездках. Господин Кобенцель, узнав, что мы принимаем чужих в нашу странствующую толпу, хотел быть из числа избранных и, можете поверить, не получил отказа…

Недавно я перелистывала с виконтессой Пюто старую переписку нашу, которую сохраняет она как залог дружбы стольких лет, и нашла записочку, писанною мною тогда. Представляю ее здесь, чтобы дать понятие о том, как проводили мы дни.

«Милый друг! Мы начинаем завтра нашу поездку статуями, библиотекой и кабинетом камей. Все, включая г-на Кобенцеля, должны собраться у меня ровно в одиннадцать часов, к завтраку, после которого мы тотчас отправляемся. Затем (потому что это не все) мы поедем обедать к Роберу в Пале-Рояль и от него в какой-нибудь театр или куда-нибудь еще, где можно веселиться. Так что завтра в одиннадцать часов ты должна быть у меня. Уверяю тебя, что все удовольствие, какое обещаю себе я, погибнет, если ты не будешь со мною.

Прощай, целую тебя.

Лора Ж».

Многие из наших путешествий были особенно замечательны чрезвычайным вниманием и обязательностью директоров заведений. Самыми усердными были Денон, нумизмат Миллен, аббат Сикар, археолог Ленуар и Реньер. Живописец Давид также превосходно исполнял свою должность чичероне, и хотя они с Робером мыслили неодинаково, однако понимали друг друга на языке знания, и это делало легким все приключение.

Признаюсь, я гордилась, видя, как исчезает предубеждение иностранцев перед талантом. Сначала имя Давида производило странное действие на всех знатных и богатых людей, приехавших в Париж