Записки, или Исторические воспоминания о Наполеоне - Лора Жюно

ему хозяин, легонько тронув по плечу. — Хорошо ли пообедали вы?» Взгляд, который сопровождал эти слова, и выражение голоса, очень ясно прибавляли: «Неужели не прошел еще ваш страх дурно пообедать?» Молодой человек покраснел, как будто услышал эту мысль. Банкир засмеялся, он понял его. «Я не сержусь на вас, мой юный друг! В ваши лета еще не понимают, каким образом составляется масса, в каком бы виде не являлась она — деньгами, водой, людьми, все равно… Масса есть сильнейшее средство; но ее надобно составить, надобно поддерживать…[132] Клочки бумаги, над которыми вы смеялись сегодня утром, тоже служат у меня для этого».

— Твоя история прекрасна, Наполеон! — сказала Жозефина улыбаясь. — Но всего удивительнее в ней, что ты говорил больше четверти часа, и только женщинам.

— Я это заметил, — отвечал он, подмигивая нам. — Неужели ты думаешь, что я стал бы так проповедовать мужчинам?.. Они не имеют в этом никакой надобности.

Однажды Первый консул сказал Жюно:

— Твоя жена и ты видитесь со многими иностранцами, не правда ли?

Жюно отвечал утвердительно; и в самом деле, в это время обыкновенное наше общество составляли англичане и еще больше русские. Муж мой купил загородный дом в Бьевре, где часто собирались у нас гости. А еще мы получили от Первого консула в подарок при крещении моей Жозефины дом на улице, называемой Елисейскими Полями. Все это давало нам возможность принимать гостей достойным образом и поддерживать обязанности, соединенные с должностью Жюно, и другие, тайно возложенные на него как на друга и самого старого слугу человека, обращавшего на себя взоры целого мира. Мне случалось видеть, как обед прерывался на полчаса, когда с жадностью слушали рассказы Жюно о первых годах славы этого удивительного человека.

Европейцы толпами стекались смотреть на него, удивляться ему, часто лишь взглянуть на него, потому что иные приезжали во Францию только на несколько часов. Они приходили на парад увидеть Первого консула и отправлялись назад в Англию. Так бывало много раз. Жюно наслаждался подобным торжеством своего любимого генерала, и когда у англичан или русских вырывались слова удивления, внушенные глубоким чувством, то на глазах доброго Жюно начинали сверкать слезы: он был счастлив. О, как он любил его!

Нечего говорить, что, имея случай принимать всех значительных иностранцев, приезжавших в Париж, Жюно старался дать им полную картину тех лет жизни Бонапарта, когда он был еще простым офицером, никому неизвестным во Франции и Европе. Жюно рассказывал им о днях в Париже, Тулоне, а также об Итальянской кампании, Египте и наслаждался каждой минутой.

Женщины тоже хотели знать малейшие подробности о прежней жизни Наполеона; они расспрашивали еще больше, нежели мужчины. По соседству с нами жило одно русское семейство, энтузиазм которого в отношении Первого консула равнялся энтузиазму самых пламенных обожателей его. Это было семейство Д. Госпожа Д. с такой страстью говорила о нем, о его славе и подвигах, что Жюно и я тотчас подружились с нею. Близость наших домов еще больше способствовала этой связи. У нее собирались тогда все приезжавшие в Париж сколько-нибудь значительные люди — и англичане, и немцы, и русские. У нее бывало очень весело, и я всегда с удовольствием проводила вечер у милой сестрицы: она требовала, чтобы я так называла ее, хоть и была тридцатью годами старше меня.

Малоизвестная особенность Бонапарта состояла в том, что он не терпел иностранного общества. Между путешественниками, которые приезжали во Францию толпами, уважал он некоторых; но это было, скорее, исключение. Во время Консульства и в первые годы Империи в нем не угасала жестокая антипатия против общества Сен-Жерменского предместья и против иностранцев[133]. Потому у него всегда готовы были язвительные слова против известных людей, имя которых уже знали во Франции до приезда их самих.

Помню, между прочим, одну даму, которая составляла для него постоянный источник неприязни — княгиня Роган, она же княгиня Трубецкая, герцогиня Саган, герцогиня Курляндская… Не знаю, как и назвать ее, потому что она частенько меняла мужей. Она была решительно и несомненно прекрасна, но я не хотела бы этой красоты. Я слишком разборчива, скажут мне, но я не любила этих снежных красот без одушевления, этой лебединой белизны без всякой прозрачности, этих глаз, гордо взглядывавших на вас и напоминавших ее деда, Бирона… Ничего приятного не находила я в этой шее, конечно, белой, словно покрытой самым блестящим атласом, но показывавшей резкими, внезапными движениями, что под прекрасной оболочкой нет никакой женской прелести. Вероятно, однако, прелесть была в ней, потому что эта женщина разорялась на мужей: довольно странная статья расходов в бюджете хорошенькой женщины, но это так. Например, в договоре с князем Луи Роганом, который тогда назывался мужем ее, имелась статья о том, что он должен получать шестьдесят тысяч франков пенсии, если развода будет требовать княгиня, и только двенадцать тысяч, если потребует его он сам. Потому-то князь Роган предоставил свои дела судьбе, или лучше сказать, воле своей жены; он довольствовался своим положением и нисколько не заботился о будущем: жена была вольна делать что хочет.

Я довольно долго видела ее каждый вечер у госпожи Д., своей соседки. Тогда-то гордые и самонадеянные поступки ее, которые явно показывали дерзость и незнание света, заставили меня составить мнение, невыгодное для женщины, потому что она доказывает таким обращением мало ума и увядшую душу. До Первого консула доходили многие нелестные слова княгини Роган о тюильрийском дворе и особенно о сестрах Бонапарта, и он не оставил их без внимания. Однажды вечером он говорил довольно долго, как смешны требования знатности и богатства в стране чисто республиканской, где знают только равенство, это истинно врожденное чувство французов, особенно расцветшее со времени революции.

— Фокс всегда будет первым на собраниях в Тюильри, — сказал он, — и миссис Фокс во Франции всегда будет идти впереди княгини Роган, потому что она идет бок о бок со славой своего мужа. Но я не знаю, по какому праву герцогиня Курляндская, как еще называют ее, хочет быть невежливой с народом, который не звал ее к себе и очень хорошо знает ее генеалогию.

Этот выпад показал мне, как опасно задевать тех, кто не нападает на нас. Нет сомнения, что Первый консул желал тогда сохранить дружеские отношения с молодым императором Российским и что в ином случае оставался бы благосклонен к подданной его. Никогда не вздумал бы он обращаться к ее генеалогии, на которую она опиралась так основательно. Слава основателя ее фамилии уходила корнями в царствование императрицы