Эпоха викингов в Северной Европе и на Руси - Глеб Лебедев

Ладога своей архаической раннегородской структурою запечатлела этносоциальные отношения, складывавшиеся, по крайней мере, с середины VIII в. В составе «племенного княженья» словен Ладога играла роль открытого торгово-ремесленного поселения, служившего местом межэтничных и межплеменных контактов, регулирование которыми распределялось между языческим жречеством и княжеской администрацией. Эти контакты вели к интенсивному формированию новых этносоциальных организмов, и прежде всего, архаической «руси» VIII—X вв.

Первая «русь», ruotsi, в восприятии окрестной «чуди» со времен гребных ладей «свионов», добиравшихся по крайней мере до Тютерса и Гогланда (откуда не составляет особого труда выйти на материковые реки), в середине VIII в. от эпизодических появлений перешла к оседлости на Алодейоки Приладожья; словене уже сидели на Любше и отдавали себе отчет в чужеродности пришельцев (сице бо тій зваху ся Варязи Русь, — сохранила ПВЛ память об этом отграничении). Дружинно-торговый социум «русов» начал складываться не ранее последних десятилетий VIII — первых десятилетий IX вв., примерно тогда же, когда в древнесеверной лексике ранней эпохи викингов (на I этапе, 793-833 гг.) исконное rup — гребцы приобретало новое значение морское войско.

Сто лет, с середины IX до середины X вв. «русы» выступают в примечательной двойственности своего происхождения, принадлежности, рода: латинское gem-, как и арабское джинс, от греко-эллинистического genos, несет в себе весь этот многогранный спектр значений. На Западе «росы» — gentis esse sueonum; на Востоке — «джинс» Славян; они и были и теми и другими одновременно, и в Византии середины X в. один из преемников великокняжеских послов «от рода Рускаго» перечислял скандинавские названия днепровских порогов «по-росски» (rosistі) и переводил «по-славянски» (sclavinysti); языком этих «росов» был еще нордический, северный язык скандинавов.

Обычаи «русов», ар-рус арабских источников, и втом числеал-лаудана (ладожан), включали, наряду с сожжением в ладье, погребением в камере (совпадающими с археологическими характеристиками скандинавских викингов), походами в «полюдье» по землям славян («славиниям» Константина Багрянородного) и трансконтинентальной торговлей, отмеченный многими авторами (Ибн Русте, Гардизи, Марвази, Ауфи, Иаку- том и более поздними компиляторами) «обычай оставлять в наследство имущество только дочери; если у руса рождается сын, отец вручает ребенку меч, заявляя: “Это — твое наследство; отец приобрел мечом свое достояние, так и ты должен поступать”» (Заходер 1967:83).

«Дар меча» в древнесеверных нормах имел исключительное значение покровительства и подданства (Джаксон 1993:84); в этнографии русского города нового времени В. А. Витязева обнаружила институции, перекликающиеся с этими «ограничениями наследства» ребенка мужского пола. «Санкт-Петербургские полицейские ведомости» 1840-х гг. поместили безыскусную балладу «Зимний ребенок», раскрывая нелегкую долю рождавшихся в семьях зажиточных горожан дореформенной России детей армейских «зимних постоев»; такие же «зимние дети» на тысячу лет раньше играли деревянными мечами среди построек IV-V яруса поселения в Ладоге (Лебедев 1995:69) — «Зимние дети», «дети зимних постоев», естественно, не могли рассчитывать на отцовский «одаль» в далеком «заморье»; материнский род сохранял права наследования за девочками, приданое которых обращалось внутри местной общины. «Безотцовщина», числившаяся «на воспитании» деда-бабки (aft ok atmna «Ригстулы»), однако, располагала определенными гарантиями со стороны отца, который мог ведь вернуться через зиму-другую, и не раз еще до конца дней, если не осядет совсем на «Восточных путях».

Эта юная «русь», маргинальная в местном социуме, подраставшая со славянским языком матери, пополняла контингенты торгово-военных дружин, сначала в Ладоге, но в IX—X вв. и во всех «трех центрах Руси», будь то Славийя, Куйаба или Арса; «дети зимних постоев» подрастали в сознании своего тождества «руси» конунгов, странствующей по морям, и легко сливались с этой «русью» княжеских дружин. По сути, таким «зимним ребенком» остался в Ладоге — Игорь, переданный Олегу, наверное, тоже «из рода рускаго»; безотцовщиной вырастал осиротевший Святослав Игоревич; тот же маргинальный статус удержал, при жизни воинственного батюшки, Владимир Святославич. Если даже в глубоком X веке в правящей династии «Рюриковичей» эти отношения вполне были нормой, то столетием-полутора ранее они пронизывали, по-видимому, всю племенную и межплеменную элиту Верхней Руси. По крайней мере, эта модель, безусловно, реализовывалась в Ладоге, и в таком аспекте совершенно справедливым оказывается заключение, что для определенного отрезка времени становления этого скандо-славянского социума, собственно, «именно Ладога исключительно и была русью» (Stang 1996: 200).

Первичность этого «ладожского», скандо-финно-славянского, значения и притом неустойчивость этнического содержания северной, начальной «руси» демонстрируется дальнейшим территориальным продвижением этой модели, прежде всего на Северо-Восток: роч (от rotsi, roots) у вепсов колеблется между значениями ‘русский’ (в современном этническом смысле) и ‘финн (швед)’, роч у коми, как и руочи карел, и руощща саамов, — ‘русский’, и при этом Рочев — самая распространенная фамилия у коми, которую в советское время носила чуть ли не половина комиязычного населения Коми края (Stang 1996: 291-292).

«Русь» в движении из Ладоги — на юг точно так же обретает все более «славяноязычное» наполнение, проходя стадию «этносоциального значения». «Князь и его русь»/«великий князь руский» связаны отношением, прежде всего, князь-дружина, где дружина и русь становятся понятиями взаимозаменяемыми (Петрухин 1979: 306). Русь Олега объединяет в начале X в. и варяга, и словенина, «и прочих», хотя послы «великого князя рускаго», объявляя себя от рода Рускаго, носят сплошь скандинавские имена; крещеная и некрещеная «русь» Договора Игоря 944 г. на разных уровнях именослова включает уже имена славянские: княжеские — Святослав (наряду с «ославяненными» Игорем и Ольгой), Володислав, Передъслава (в составе княжеского рода), Воик (?) (среди лиц, направлявших собственных послов, хотя и те и другие почти сплошь со скандинавскими именами), купец Адун открывает нижний ряд именослова, вновь скандинавского, но замыкают его Синко, Боричь (вероятный хозяин «Боричеваввоза» в Киеве).«Русин» «Русской Правды» Ярослава впервые преодолевает маргинальность начального статуса, при всем многообразии внутренних его рангов. Статья 1 положения (принятого после кровавого конфликта новгородцев с княжеской наемной дружиной в 1015г.) гласит:

«Оубьеть моужь моужа, то мьстить братоу брата, или сынови отца, любо отиу сына, или братоучаду, любо сестрину сынови; аще не боудеть кто мстя, то 40 гривен за голову; аще боудеть роусин, любо гридин, любо коупчина, любо ябетник, любо мечник, аще изъгои боудеть любо Словении, то 40 гривень положити за нь» (Памятники 1970: 131).

Месть — первый долг и право свободного мужа, полноправного члена словенской общины (мужи новгородьцкие), и прежде всего статья подтверждает и закрепляет это право: то мьстить, ограничивая при этом право мести тремя ближайшими кругами родства (отец-сын, брат-брат, племянники). Аще не боудеть кто мстя, тот же круг кровных родственников, как северные bauggillsmenn, получают денежный выкуп: 40 гривен (10 марок серебра).

Русин защищается той же вирою, что и «муж» общины словен: 40 гривень положити за нь в княжескую казну, и право мести — не предусмотрено; статус равноценен, невзирая на то, гридин он, то есть член княжеской дружины (гридь), или коупчина, как посланцы Игоря в 944 г., ябетник (сборщик даней и княжеский управитель, ambotsmadr) или мечник (может быть, придворное «офицерское» звание, равноценное византийскому спафарию). Крайне важна последняя оговорка: аще изъгои боудеть любо Словения, любой «русин» выпадал из системы общинных, родоплеменных гарантий, и словенская родня не несла ответственности за жизнь своего сородича, если он вошел в ряды княжеской «руси» (Лебедев 1987:27-32).

«Русская Правда» кодифицировала нормы не дошедшего до нас «Закона Рускаго», которым клялись предшественники Ярослава и на котором, возможно, основывались права и претензии Рюрика и его преемников, равно как их окружения, «руси» и «великаго князя рускаго». Статус этой «руси огь рода варяжьска» далеко еще не был гарантирован этим Законом, и строительство норм, что потом служили основою законодательствадо «Судебников» московских великих князей, лишь с этого документа, на рубеже новгородского и киевского княжений великого князя Ярослава Мудрого (1018-1054) начинается в соответствии с древнесеверной максимой med logom skali land byggja — «на праве страна строится». От архаичной «руси» первых варяжских кораблей до «русина» «Русской Правды» утверждение этих норм, становление связанных с ними сил шло в столкновениях и коллизиях по всем центрам магистральных путей Древней Руси, речных путей, сходившихся к Ладоге. И если здесь порою эти «родовые схватки» принимали вид кровавых конфликтов «над Поромоновым ручьем», то их разрешение было найдено в «стольном городе» Верхней Руси, Великом Новгороде.