11/22/63 - Стивен Кинг

Заголовок гласил: «ДЖОДИ ВЫБИРАЕТ ГОРОЖАНИНА ВЕКА ДЛЯ ИЮЛЬСКОГО ПРАЗДНОВАНИЯ СТОЛЕТИЯ ГОРОДА». А на фотоснимке под заголовком... она готовилась разменять девятый десяток, но некоторые лица не забываются. Фотограф наверняка предлагал ей чуть повернуть голову, чтобы скрыть левую щеку, но Сейди смотрела прямо в объектив. И почему нет? Старый шрам, оставшийся от раны, нанесенной человеком, который давно уже в могиле. Я подумал, что шрам придает значимости ее лицу, но, разумеется, мое мнение пристрастно. Для влюбленного и оспины прекрасны.

В конце июня, после окончания учебного года, я запаковал чемодан и вновь поехал в Техас.

Сумерки летнего вечера окутали Джоди. Городок прибавил в размерах в сравнении с 1963 годом, но ненамного. Тарная фабрика появилась в той его части, где Сейди Данхилл когда-то жила на аллее Ульев. Парикмахерской больше не существовало, на месте заправочной станции «Ситис сервис», где я покупал бензин для моего «Санлайнера», построили магазин «С семи до одиннадцати». Ресторан быстрого обслуживания «Сабвэй» заменил закусочную, где Эл Стивенс продавал вилорог-бургеры и мескито-фрайс.

Речи в честь столетия Джоди уже произнесены. Одна – женщины, выбранной историческим обществом и Городским советом «Горожанином века» – получилась очаровательно короткой; вторая – мэра – долгой и познавательной. Я узнал, что Сейди один срок отработала мэром и четыре – в законодательном собрании Техаса, но этим дело не ограничилось. Она занималась благотворительностью, постоянно стремилась повысить качество образования, получаемого учениками ДОСШ, брала годовой отпуск без сохранения содержания, чтобы в составе отряда добровольцев налаживать жизнь в Новом Орлеане после урагана «Катрина». Она организовала библиотечную программу для слепых учеников в масштабах штата, инициировала программу улучшения медицинского обслуживания для ветеранов, прилагала немало усилий (даже в восемьдесят лет) для повышения уровня заботы о психически больных людях. В 1996 году ей предложили баллотироваться в палату представителей конгресса США, но она отказалась, сказав, что ей хватает дел и на местном уровне.

Она больше не вышла замуж. Больше не уезжала из Джоди. По-прежнему высокая, остеопороз не согнул ей спину. По-прежнему прекрасная, с длинными седыми волосами, достающими чуть ли не до талии.

После завершения речей Главную улицу перекрывают с двух сторон. С каждого конца делового центра, занимающего два квартала, висит транспарант:

УЛИЧНЫЕ ТАНЦЫ, 19.00 - ПОЛНОЧЬ!

ПРИГЛАШАЮТСЯ ВСЕ!

Сейди окружена доброжелателями – некоторых, думаю, я могу узнать, – поэтому я иду к сцене для диджея, сооруженной перед бывшим магазином «Уэстерн авто», где теперь расположен «Уолгринс». Мужчине, который возится с пластинками и компакт-дисками, уже за шестьдесят, у него поредевшие седые волосы и приличных размеров живот, но эти квадратные очки в розовой оправе я бы узнал где угодно.

– Привет, Дональд, – здороваюсь я. – Вижу, вы по-прежнему с горой звука.

Дональд Беллингэм поднимает голову и улыбается.

– Я без нее никуда. Я вас знаю?

– Нет, – отвечаю я, – вы знали мою маму. В начале шестидесятых она приходила на танцы, где вы были диджеем. Говорила, что вы тайком от отца приносили пластинки больших оркестров из его коллекции.

Улыбка становится шире.

– Да, и мне за это крепко доставалось. Как звали вашу мать?

– Андреа Робертсон. – Имя и фамилия к Джоди отношения не имеют. Андреа – моя лучшая ученица по английской литературе, десятиклассница.

– Конечно, я ее помню. – Смущенная улыбка говорит об обратном.

– Наверное, этих старых пластинок у вас уже нет.

– Конечно же, нет. С давних пор. Все записи больших оркестров у меня теперь на компакт-дисках. Я чувствую, вы о чем-то хотите меня попросить?

– Если на то пошло, да. Но просьба будет необычная.

Он смеется:

– А разве бывают другие?

Я говорю ему, что мне нужно, и Дональд – всегда радующийся тому, что может помочь – соглашается. Когда я уже направляюсь к концу квартала, где мэр наливает стакан пунша женщине, ради которой я сюда приехал, окликает меня.

– А как вас зовут?

– Амберсон, – отвечаю я, оборачиваясь. – Джордж Амберсон.

– И вы хотите, чтобы эта мелодия зазвучала в четверть девятого?

– Тютелька в тютельку. Время – это главное, Дональд. Будем надеяться, оно пойдет нам навстречу.

Пятью минутами позже Дональд Беллингэм обрушивает на Джоди песню «На танцах», и танцоры начинают заполнять улицу под техасским закатным небом.

В десять минут девятого Дональд ставит медленную песню Алана Джексона, под которую могут танцевать даже взрослые. Сейди одна, впервые с того момента, как отзвучали речи, и я подхожу к ней. Сердце сильно бьется, кажется, сотрясает все тело.

– Миз Данхилл?

Она поворачивается, улыбаясь и чуть поднимая голову. Она высокая, но я выше. Как и всегда.

– Да?

– Меня зовут Джордж Амберсон. Я хотел сказать вам, что восхищен вами и вашей работой на благо общества.

В ее улыбке появляется замешательство.

– Благодарю вас, сэр. Я не узнаю вас, но фамилия определенно мне знакома. Вы из Джоди?

Я больше не могу путешествовать во времени, мне определенно не под силу читать чужие мысли, но я все равно знаю, о чем она думает. Я слышу эту фамилию в моих снах.

– Да и нет, – отвечаю я и, прежде чем она успевает продолжить, спрашиваю: – Позвольте полюбопытствовать, что пробудило ваш интерес к общественной деятельности?

Ее улыбка теперь совсем призрачная, чуть подрагивает в уголках рта.

– И вы хотите это знать, потому что?..

– Убийство? Убийство Кеннеди?

– А знаете... наверное, да, в какой-то степени. Я бы хотела думать, что стремилась принимать больше участия в делах своей страны, но, полагаю, началось с этого. Это убийство оставило шрам... – она непроизвольно поднимает левую руку к левой щеке, потом рука падает, – на этой части Техаса. Мистер Амберсон, откуда я вас знаю? Потому что знаю, я в этом уверена.

– Могу я задать еще вопрос?

Она смотрит на меня с все возрастающим недоумением. Я бросаю взгляд на часы. Четырнадцать минут. Почти время. Если только, разумеется, Дональд не забудет... но я так не думаю. Цитируя одну из песен пятидесятых, чему быть, того не миновать.

– «Танцы Сейди Хокинс» в тысяча девятьсот шестьдесят первом году. Кто помогал вам присматривать за молодежью, когда мать тренера Бормана сломала ногу? Вы помните?

Ее рот открывается. Потом медленно закрывается. Мэр и его жена подходят, видят, что мы увлечены разговором, и не мешают нам. Мы в нашей собственной маленькой капсуле, Джейк и Сейди. Как и прежде.

– Дон Хаггарти, – отвечает она. – С тем же успехом я могла приглядывать за танцами в паре с деревенским идиотом. Мистер Амберсон...

Но прежде чем она успевает закончить фразу, Дональд Беллингэм обращается ко всем через восемь больших динамиков:

– Итак, Джоди, привет из прошлого, золото, которое действительно блестит, лучшее для лучших!

Голос сменяет музыка, шедевр давно ушедшего оркестра:

Ба-да-да... ба-да-да-ди-дам...

– Господи. «В настроении», – вырывается у Сейди. – Я танцевала линди под эту мелодию.

Я протягиваю руку.

– Пойдемте. Потанцуем.

Она смеется, качает головой.

– Боюсь, мистер Амберсон, те дни, когда я танцевала свинг, остались в далеком прошлом.

– Но вы не так уж стары для вальса. Как говорил Дональд в те давние дни: «Все со стульев и на ноги!» И зовите меня Джордж, пожалуйста.

На улице пары энергично двигаются под быструю музыку. Некоторые даже пытаются танцевать линди-хоп, но никому не удается делать это так слаженно, как танцевали мы с Сейди в стародавние времена. Ничего похожего.

Она берет мою руку, как женщина, которая грезит. И она грезит, а я вместе с ней. Как и все сладкие грезы, эта будет короткой... но быстротечность прибавляет сладости, верно? Я, во всяком случае, в этом уверен. Потому что если время ушло, его уже не вернуть.

Разноцветные фонарики горят над улицей, желтые, и красные, и зеленые. Сейди спотыкается о чей-то стул, но я к этому готов и ловлю ее за руку.

– Извините, я такая неуклюжая, – говорит она.

– Вы были такой всегда, Сейди. Одна из ваших самых милых особенностей.

Прежде чем она успевает спросить, откуда мне это известно, я обнимаю ее за талию. Она обнимает меня, по-прежнему глядя снизу вверх. Свет катится по ее щекам и сверкает в глазах. Наши ладони соприкасаются, пальцы естественным образом переплетаются – и годы соскальзывают, как пальто, слишком тяжелое и узкое. В этот момент мне больше всего хочется одного: чтобы мои надежды оправдались и общественные дела не помешали ей найти хотя бы одного хорошего мужчину, который раз и навсегда избавил ее от гребаной швабры Джона Клейтона.