Совдетство. Книга о светлом прошлом - Юрий Михайлович Поляков

– Нет, спасибо, товарищ, мне больше не надо! Я опустил двадцать копеек и взял шестнадцать, – как на уроке математики, громко ответил я.

Прилизанный оторвался от газеты и посмотрел на меня с насмешливым одобрением, мол, не перевелись еще в СССР честные парни! Теперь мне оставалось одно – отойти от кассы, протолкаться в хвост, притиснуться носом к широкому заднему стеклу и с тоской смотреть на дорогу.

Мы переезжали Садовое. Справа на крыше двухэтажного углового дома полукругом торчали буквы – «кино Спартак театр». В них вмонтированы лампочки, и вечером надпись ярко светится. Чуть ниже висела большая нарисованная афиша фильма «Свадьба в Малиновке»: не очень-то похожий на себя Михаил Пуговкин отплясывал с дородной хуторянкой, а на заднем плане буденновцы рубили саблями какой-то сброд. Музыкальная комедия. Вот, значит, почему в кассу стоит такая очередь!

Говорят, здесь крутили кино еще до революции, но называлось это место, конечно, по-другому, так как Спартак – вождь восставших рабов, а это при царе не приветствовалось. Внутри там как в музее: колонны, лепнина, хрустальные люстры, из стен торчат бронзовые светильники, а двери в зрительный зал задергиваются малиновыми портьерами с золотыми кистями. В буфете перед сеансами с низенькой сцены под пианино поет настоящая артистка в длинном блестящем платье, она прижимает сложенные руки к груди, закатывает глаза и дребезжит:

Звать любовь не надо – явится нежданно,

Счастьем расцветет вокруг.

Он придет однажды, ласковый, желанный,

Самый настоящий друг.

Взглядом ты его проводишь,

День весь, как во сне, проходишь,

Ночью лишь подушке, девичьей подружке,

Выскажешь мечты свои.

Я представил себе Шуру Казакову, как она ночью лежит, обняв подушку, не спит и думает обо мне… А если бы я был смелее, то мог бы сегодня сходить на «Свадьбу в Малиновке» с Ирмой Комоловой…

Дядя Юра, разбирающийся по роду своей «халтуры» в вокале, называет таких исполнительниц позором Москонцерта и ужасом областной филармонии. Кстати, только в кинотеатрах можно выпить лимонад «Крем-сода» и пиво «Дипломат», Башашкин его обожает. В магазинах эти напитки не продаются. И вот еще что удивительно: чаще всего старые кинотеатры («Радуга» тоже) устроены на втором этаже. Под «Спартаком», например, расположен угловой гастроном № 4, бабушка Елизавета Михайловна упорно, до самой смерти, называла его «торгсином».

В прошлом году я смотрел в «Спартаке» комедию «Берегись автомобиля!» Она хоть и черно-белая, но мне очень понравилась, особенно как Деточкин угоняет «Волгу» из запертого гаража с помощью подъемного крана. А ведь не догадайся я, что прилизанный – самый настоящий «секретный контролер», сидеть бы мне в суде, как Деточкину, понурив голову. Вижу будто наяву: прокурор упрекает меня за поведение, недостойное пионера, Лида тихо плачет от стыда за сына, Тимофеич заранее расстегивает ремень, а Башашкин и Нетто кричат: «Свободу Юрию Полуякову!»

Всю оставшуюся до Гаврикова переулка дорогу я ломал голову над тем, как выпутаться из безденежья. Конечно, перед парикмахерской можно было бы забежать на Чешиху, к бабушке Ане, отдать желатин и потихоньку попросить недостающие двадцать четыре копейки. Она, конечно, не отказала бы, но, увы, все деньги теперь, после того как старушка в магазине сослепу перепутала трешку с пятеркой, хранятся в кошельке у тети Клавы, а она в ссоре с Лидой почти уже год.

Маман не одолжила ей тридцать рублей на зимнее пальто с цигейковым воротником, совершенно новое: соседи отдавали почти даром, потому что тетя Вера заболела, похудела, а ей срочно нужны деньги на дорогие лекарства. Сначала ничто не предвещало ссору: Лида обещала взять тридцатку в кассе взаимопомощи, но там оказалось «шаром покати»: бригадир Компанеец купил себе мотоцикл и «выгреб все до копейки». Тогда она хотела смотаться на Шелепихинский филиал, там есть своя касса. Но тут, как назло, сломался конвейер, и все испугались: горела «спецлиния», а с этим не шутят. К нам на ночь глядя зашел бледный наладчик Принцев и сказал, что всем теперь будет строгий выговор и «клизма с патефонными иголками». Лида подхватилась и убежала.

Будучи маленьким, я не понимал, что значит слово «спецлиния», хотя догадывался: за ним скрывается нечто ужасное. Иногда, засыпая, я слышал сквозь дрему:

– Миш, не приставай! У меня завтра спецлиния.

– Снова-здорово! Я что – на спецлинии женился?

Потом кое-что прояснилось: два раза в месяц на заводе делают партию для «спецточек» и «спецобслуживания». Попросту говоря, этот майонез может попробовать даже сам Брежнев!

– А Хрущев?

– Хрущев? – задумался Тимофеич. – По идее, и ему могут на стол подать, он хоть на пенсии, а все-таки на правительственной даче живет.

– А он какой-то особенный, этот спецмайонез?

– Нет, – улыбнулась Лида. – Он такой, как и положено. По ГОСТу.

– А что такое ГОСТ?

– Государственный стандарт.

– Как это?

– А так: яичный порошок должен быть свежий, горчица – качественная, уксуса не больше, чем положено, перец хорошо помолотый. И не дай бог пересолить или чего-то не доложить!

– А переложить?

– Тоже нельзя. С ГОСТом не шутят! Если завернут продукцию из спецсанатория или распределителя – всем дадут по шапке.

Я вообразил специальную карательную машину, вроде штамповочного станка, который чеканит алюминиевые «пистоли». Так вот, сквозь этот агрегат через проход, напоминающий турникет, медленно, как за гробом, бредут гуськом работники Маргаринового завода во главе с директором, все как один в зимних ушанках, и пресс с размаха опускается им на головы, отчего каждый провинившийся становится ниже сантиметров на десять.

В общем, перепуганная поломкой конвейера, Лида совершенно закрутилась, забыла про тридцать рублей, а когда вспомнила и смоталась на Шелепиху, пальто уже «уплыло в хорошие руки». Тетя Клава смертельно обиделась и объявила: мол, как деньги у них канючить, так мы первые, а как помочь родне – так нас днем с огнем в поле не сыщешь. И теперь на этом поле с нами никто рядом не сядет!

– Кто же это у вас деньги канючит? – возмутилась маман. – Я вам на Восьмое марта пять рублей подарила!

– Кто-кто… Юрка твой, как придет, то гривенник, а то и полтинник у матери выцыганит. Не стыдно инвалида и пенсионерку обирать?

– Обирать? Мы? Мы вас обираем?! Как у тебя, Клавка, язык поворачивается?!

– Кому Клавка, а кому и Клавдия Тимофеевна!

– А ну вас всех к лешему! – Лида вспылила, воспользовавшись отцовским выражением, схватила меня за шиворот и уволокла прочь с Чешихи, хлопнув на прощание дверью.

– Давай, давай, еще и Мишку накрути! – крикнула вдогонку тетя Клава.

А Тимофеича накрутить легче легкого, он