Кио ку мицу! Совершенно секретно — при опасности сжечь! - Юрий Корольков

В результате кропотливого многомесячного процеживания в списках потенциально подозреваемых лиц осталось несколько десятков фамилий. Среди них фамилия доктора Рихарда Зорге — помощника германского посла в Токио — и Ходзуми Одзаки — советника премьер-министра принца Коноэ, занимающего к тому же высокий пост в правлении Южно-Маньчжурской железной дороги.

Были в списке полковника Осака еще Бранко Вукелич — руководитель французского телеграфного агентства Гавас, художник Мияги и еще несколько известных и уважаемых лиц. Но из этого никак не следовало, что можно было в чем-то подозревать такого человека, как доктор Зорге, того же Одзаки или принца Кинкадзу — внука недавно ушедшего в вечность императорского советника Сайондзи… От всех этих раздумий голова шла кругом!

Полковник доложил о своих размышлениях шефу всеяпонской военной контрразведки генералу Накамура, который согласился с Осака и распорядился прекратить эту ненужную затею с процеживанием списков. Но случилось так, что в эти самые дни полковнику доложили: токкоко — секретная полиция — взяла под наблюдение Томо Катабаяси, подозреваемую в связях с левыми элементами. В Токио она содержала школу кройки и шитья для молодых хозяек. На предварительном допросе назвала среди своих знакомых художника Мияги, которого знала еще по Сан-Франциско. Там она содержала пансион, в котором жили японцы левых убеждений, в том числе и Мияги.

Чиновник из секретной полиции сам не придавал никакого значения тому, о чем докладывал, — просто служба есть служба. Подвернулась какая-то портниха… Но полковник Осака вдруг насторожился, услышав фамилию Мияги. «Мияги… Мияги — знакомая фамилия, — вспоминал полковник, — кажется, он фигурирует в списке?»

Осака открыл папку. Так и есть: «Иотоку Мияги, художник, встречается с офицерами генерального штаба…»

На всякий случай арестовали портниху Томо Катабаяси. Она не отрицала, что раньше действительно жила в Сан-Франциско, содержала пансион и потом вместе с мужем вернулась в Японию. Из старых своих постояльцев связи ни с кем не поддерживает. Единственно, кого она случайно встретила, — художник Мияги, который жил когда-то в ее пансионе.

Полковник приказал доставить к нему арестованную Катабаяси, сам допросил ее и распорядился установить негласное наблюдение за художником Мияги и всеми другими лицами, с которыми он общается. Наблюдение за художником еще больше насторожило руководителя кемпейтай — выяснилось, что Мияги встречается с Ходзуми Одзаки, знаком с немецким журналистом доктором Зорге, с другими людьми, занесенными в секретный список…

Это было как раз в то самое время, когда японская контрразведка активизировала свою работу по наблюдению за иностранцами, живущими в Японии. Приближались большие события, империя готовилась к войне, и военные стремились обеспечить свой тыл от возможных ударов. Начались превентивные аресты. Среди иностранцев, подвергшихся усиленной слежке, оказались Вукелич и доктор Зорге и еще английский корреспондент Джемс Кокс, часто встречавшийся с французским журналистом Бранко Вукеличем. Наблюдение за доктором Зорге поручили полицейскому агенту Хирано. За минувшие годы Хирано «выбился в люди», стал опытным осведомителем, и судьба снова свела его с Рихардом Зорге.

Сначала осведомитель токкоко установил, где бывает Зорге: с утра, очень рано, он уезжает в посольство и проводит там весь день. Вечером едет в «Империал», оттуда в ресторанчик «Рейнгольд» на Гинзе, а иногда заглядывает ненадолго в «Фледермаус». Дольше всего Зорге задерживается в «Империале». Сидит всегда на одном и том же месте — у стены, в глубоком кресле, с кем-то разговаривает или просто дремлет.

В полиции донесению филера не придали значения, но все же доложили полковнику в кемпейтай, и Осака распорядился установить в стене, возле которой садится Зорге, микрофон для записи его разговоров.

Обычная слежка на улице, подслушивание телефонных разговоров не давали результатов, и Хирано решил проникнуть в дом на улице Нагасаки. Это было не слишком трудно сделать, так как днем в доме никого не бывало. Сначала Хирано устроился под верандой, потом под домом, чтобы узнать, кто бывает у Зорге, что здесь делают, о чем говорят. Хирано три дня и три ночи не вылезал из-под веранды, но ничего не добился. Гости у Зорге не появлялись, приходила только дважды молодая женщина, прибирала в доме и уходила снова.

На третьи сутки Хирано проник в дом, все осмотрел и тоже не обнаружил ничего подозрительного. Магнитофонная запись в «Империале» тоже ничего не дала, — Зорге болтал с приятелями о какой-то чепухе, не было даже намека на какую-либо секретную информацию.

Шел октябрь с затяжными моросящими дождями.

Последнее время Рихарду часто нездоровилось, и он с трудом заставлял себя подниматься с постели. Ночью его мучили кошмары, и чаще один и тот же — снова, теряя последние силы, висел он на проволоке под Верденом. Потом он в госпитале, и кто-то склоняется над ним. Низко, низко…

— Сестра! — зовет он и открывает глаза.

С пробуждением исчезают кошмары прошлого. Нет ни Вердена, ни госпиталя. Рихард лежит на тахте в своей комнате на улице Нагасаки. Вдоль стен книги, древние манускрипты и восточные статуэтки, которые он собирает годами. Это комната ученого-ориентолога.

Над ним склонилась преданная ему Митико. На ней нарядное кимоно, расшитое нежными оранжево-желтыми хризантемами, и широкий яркий пояс. Рихард знает — Митико оделась так для него. Он улыбается ей. Но почему она здесь? И лицо такое встревоженное.

— Ики-сан, вы говорили что-то во сне и стонали, — говорит вполголоса Митико. — Вам нездоровится, Ики-сан? Я приготовила чай. Выпейте!…

У Рихарда страшно болит голова, — видно, опять начинается грипп. Он потянулся за сигаретой. Митико взяла настольную зажигалку, высекла огонь и протянула Зорге.

— Аригато, Митико!… Спасибо! — Рихард глубоко затянулся сладковатым дымом, откинул плед и спустил ноги с тахты. Митико развела огонь. В хибачи горячо пылали угли, распространяя тепло. И все же поверх пижамы Зорге накинул халат, его знобило.

Приятно, что Митико здесь… Но почему она нарушила их уговор?

Исии Ханако жила теперь у матери и редко появлялась у Рихарда. Большую часть времени она проводила в пресс-центре — на Гинзе. Так решил Зорге после того, как Исии вызывали в полицию. Полицейский инспектор господин Мацунаги очень строго предупредил — она не должна общаться с «лохматыми». Мацунаги называл так всех европейцев, и еще он называл их стеблями, выросшими в темноте, — за белый цвет кожи. Инспектор выспрашивал у Исии — что делает Зорге, где он бывает, с кем встречается, просил, чтобы она принесла его рукописи. Митико сказала — она ничего не знает. Мацунаги предупредил, что об этом разговоре в полиции — немцу ни слова.