История ислама. Т. 1, 2. От доисламской истории арабов до падения династии Аббасидов в XVI веке - Август Мюллер

выходила. Как рассказывают, несогласия между матерью и сыном дошли до того, что Хади, этот арабский Нерон[302], пытался отравить свою мать, а Харуна казнить. Было ли в этом обвинении нечто достоверное, трудно решить. Вот факты: Хади, как это водилось в семье, намеревался лишить брата наследства в пользу своего сына Джафара и уже наметил подготовительные меры. Яхья Бармекид, благодаря сложившимся обстоятельствам, впал в немилость и был арестован. А затем, в ночь на 16[303] раби I 170 г. (14–15 сентября 786 г.), по общераспространенному преданию[304], халифа задушили в постели подушками невольницы его матери. Тотчас же, как только наступила смерть повелителя, Хейзурана лично сообщила об этом Яхье, и в ту же самую ночь один из высших сановников взял с постели маленького Джафара и заставил его под угрозой смерти признать Харуна. Таким образом, произошла, во всяком случае, дворцовая революция, и в такой острой форме, которую для династии, едва просуществовавшей 50 лет, нельзя было не признать в будущем многообещающей. Конечно, непрерывность правления была сохранена, но истинными представителями ее теперь становились Бармекиды, а не владетельный дом. Харуну было при восшествии на престол 21 или 22 года, но он уже привык, чтобы за него действовали мать и «отец» его, Яхья, к тому же им обоим был он обязан властью. Понятно, и дальше он разрешал им управлять. Хейзурана скончалась в 173 (789/90) г., но Яхья и его сыновья, в особенности Фадл, молочный брат, и Джафар, друг, а вскоре всеми признанный любимец халифа, вознеслись теперь на высшие ступени. В 178 (794) г. Рашид передал формально управление всеми делами Яхье; в 176 (792) г. назначен был Фадл генерал-губернатором Армении, Азербайджана, Мидии и Каспийских провинций, а в 178 (794) г. также и наместником Хорасана. Джафар же находился постоянно, за исключением случайных отдельных поручений, непосредственно возле своего царственного друга. Общением с этим милым и остроумным молодым человеком халиф особенно дорожил.

Наступило начало 187 (803) г. Халиф только что вернулся из паломничества в Мекку. По своему обыкновению, повелитель поселился далеко от Багдада – он не мог выносить шума и копоти большого города, – в замке у Амбара, на Евфрате. Несколько уже дней нездоровилось повелителю, или же какая-то тяжкая забота грызла его душу. Сирийский врач, христианин Гавриил, покачивал задумчиво головой – ничего не пьет, не ест. Через курьера вызван был ко двору глава полицейских в Багдаде. «Если застежка рубашки моей, – сказал ему Рашид, – узнает, зачем тебя вызывал, я швырну ее в Евфрат». Затем должностное лицо поспешило с тайным поручением обратно в Багдад. Всем при дворе стало как-то не по себе, но никто и не воображал того, что предстояло. Незадолго пред тем перешептывались, что с Бармекидами что-то неладно. Халиф стал явно выказывать неудовольствие Яхье: сам же повелитель приучил его в обращении с халифом допускать иногда более откровенности, чем благоговения. Некоторые смутно стали догадываться, что властелину, уже почти достигшему сорокалетнего возраста, пожалуй что надоело быть вечно под «отеческой» опекой визиря. Но живым противоречием этому слуху являлся неотлучно находившийся при властелине Джафар, ибо более чем когда-либо сыпались на него милости. Если же один из его друзей и предостерегал его, укоряя в неосторожности, когда он выстроил тут же на глазах у повелителя дворец, стоивший 20 миллионов дирхемов, то и это замечание в настоящее время, казалось, не имело никакого смысла, и вот почему. В предпоследнюю пятницу мухаррема (27 января 803 г.) халиф отправился со своим любимцем на охоту. Все видели, как они возвращались обратно рука в руку. Повелитель распрощался с Джафаром, нежно обняв его, а сам пожелал провести вечер наедине со своими женами. С внимательной заботливостью приказал халиф врачу своему Гавриилу сопровождать Бармекида в его жилище и составить ему веселую компанию. Кубки осушались усердно, а веселое настроение как-то не приходило. «Обрати внимание, – проговорил Джафар гостю. – Повелитель правоверных ничего не кушает, я боюсь, не начало ли это какой-нибудь серьезной болезни». Тут же на пиру восседал и Абу Саккар, знаменитый слепой певец, готовый песней усладить попойку. Но расстроенный хозяин ничего не хотел слышать, кроме одной меланхолической строфы: «…и туда поспешили Мунзира сыны[305] (т. 1), где монах христианин святую обитель воздвиг[306]. И ее не боится тревожный и не ищет, даров ожидая». Так коротали они время, пока не наступила вечерняя молитва.

Вдруг врываются в зал Месрур, глава евнухов, и адъютант халифа, Харсама, начальник телохранителей. «Встань, негодяй!» – раздается его громовой голос, обращенный к Джафару. С ужасом глядит доктор, как всемогущего так недавно любимца повелителя волокут, словно заурядного преступника. Полчаса спустя позвали врача к Харуну. Перед властелином стояла голова Джафара на блюде. «Не хочешь ли меня спросить, – заговорил повелитель, – о причине моего недавнего отвращения к еде и питью? Знай, мысли о том, что ты видишь здесь, были к тому истинным поводом. Теперь я похож на выздоравливающего, прикажи, чтобы мне дали есть!» Тем временем начальник полиции в столице окружил жилища, занимаемые Бармекидами, и всех их арестовал. Разосланные по провинциям курьеры хватали доверенных лиц и агентов могущественного семейства, имущества конфисковались. Впрочем, по тогдашним понятиям с отдельными личностями поступили вовсе не жестоко. Удовлетворились довольно снисходительным заточением Яхьи и его сыновей, и лишь некоторое время спустя усилились строгости, навеваемые вспышками подозрительности, хотя никого больше уже не казнили.

Внезапная немилость, постигшая первую семью в государстве, должна была неминуемо произвести повсеместно удручающее впечатление. Разнообразнейшие предположения о настоящей причине опалы, передаваемые от одного к другому, дошли и до нас в различных версиях, доказывая, насколько интересовались этим событием как современники, так и позднейшие потомки. Существуют два противоположных мнения, которые повторялись историками и тогда и теперь. Одни уверяли, что причиной падения Джафара была женщина. У Харуна была сестра, Аббаса, которую он любил, как передают, так нежно, что никак не мог с ней расстаться. И участие Джафара в вечерней беседе было халифу приятно, но обоих вместе видеть у себя запрещали ему, однако, обычаи гарема, ставшие с некоторого времени особенно строгими: не дозволялось чужому мужчине видеть сестру повелителя без покрывала. Один только и был исход: Джафара следовало женить на Аббасе. Для того же, чтобы сохранилось резкое отличие владетельного дома от слишком могущественной и без того семьи Бармекидов, брак заключен был фиктивный. Но так продолжалось недолго: родилось двое детей. Тайно воспитывались они вдалеке от двора. Несколько времени спустя донесли халифу об их существовании, и ему пришлось пожертвовать любимцем. Большинство, однако, искало