Горничная немого дома - Ольга Сурмина

видел во тьме, и просто позволил этой пощечине случится. — И вот тебе моя первая честность. — Он повернулся, схватил девушку за щеки, и поднес ее лицо к себе. — Я тебя люблю. Я позволил себе обмануть тебя, потому что ты сделала со мной тоже самое. — Осторожно поднес свое лицо вплотную, и коснулся лбом её лба. — Но не в отместку. Мне хотелось вскрыть этот нарыв вранья, и я спровоцировал тебя быть, честной. Я, к слову, не обижусь, если ты меня в чем-то обманешь. — Взгляд становился тяжелым. - Но... делай так, чтобы я не узнал об этом.

- Ты маньяк. — Тихо сказала Нона, глядя ему в глаза. - Я... не буду тебя ни в чем обманывать. Потому что не хочу. А еще ты жуткий.

- Мне приятно слышать, что не будешь. - Вновь улыбка. Тяжелая, странная.

Мужчина попытался поцеловать девушку, но тут же вскинул брови. — Это почему жуткий? С клеймом маньяка я как-то еще могу согласиться. Но почему жуткий? Я тебя пугаю?

- Да. — Она неловко отвела глаза, но улыбнулась в ответ. — Но, по правде говоря, ты пугаешь всех в этом доме. Меня... это не отталкивает. - Щеки снова начали покрываться багровой сосудистой сеткой. — Мне понравилось.

- Знаешь. — Холгарт вновь обнял, поднялся на одну ступень с «невестой», прислонил её к прохладной стене. Она снова слышала, как он дышал ей на ухо.

Чувствовала, как нависал. Что-то хотел сказать, и каждый раз себя одергивал, словно пытался структурировать мысли, однако, это плохо получалось. — Я бы очень хотел, чтобы ты полюбила меня. Очень хотел. Может однажды я буду для тебя больше, чем симпатичен?

- А я полюбила. — Сальровел печально опустила голову. — Наверно хватит себе врать. Я полюбила. И мне было так больно, когда ты... был таким, каким был. Когда унижал. Когда говорил то, что хотелось забыть. Было бы не так больно, если бы было все равно. Но... мне не все равно. Потому что я полюбила. — Она вновь рукавом вытерла нос.

- Правда? — Мужчина поменялся в лице. Сперва по нему скользили недоумение и непонимание, улыбка медленно сползала. Затем стыд. Взгляд становился потерянным и печальным. Словно Рик услышал не самые желанные за последние месяцы слова, а новость о своем банкротстве. — Прости... меня. Прости. Мерзко думать о том, что мы давно могли бы быть вместе, если бы я тебя не тиранил. Мне бы хотелось начать все заново. Ты не моя прислужница, а... мой любимый человек.

И я сделаю все возможное, чтобы тебе было со мной хорошо. — Взгляд становился виноватым. — Ты не должна так долго стоять. Нужно вернуться в постель. — Он вновь потянул руки, но в этот раз взвалил на них свою гостью, и понес вверх по лестнице. Назад, к себе.

Со стороны оранжереи доносилась возня. Судя по всему, там что-то делала Ран, Холгарт косился туда, но ничего не сказал. Немного не так, как он планировал.

Или... много не так, но что уж теперь? Она все равно рядом. Позволяет себя обнять, и не потому, что ей за это заплатят. Не потому, что играет роль человека с амнезией. Позволяет потому, что хочет этого, потому что ей приятно. Казалось, Рик так и не мог до конца осознать это. Так долго грезил симпатией, что когда получил её, впал в нервенный ступор. Сердце колотилось с чудовищной силой, и странные эмоции раз за разом охватывали тело.

Её хотелось прижать к себе, и раздеть. Поцеловать. Накрыть одеялом, снова прижать к себе. Провести весь день в постели, или же... предложить завтрак.

Накормить, и вынести в сад, ведь она очень хотела там побыть, пока окончательно не похолодало. И, хотя это противоречило идее «весь день провести в кровати», Холгарт не думал об этом. Мысли распирали голову, по коже проходил нервный озноб. Можно поехать куда-нибудь, не обязательно в Австралию. Можно к морю, или в горы. Погреться на солнце у бассейна, или побродить в туманных горах Фудзиямы.

Почему у него в доме до сих пор нет бассейна?

Казалось, он был очень благодарен за чувства. Благодарен, словно ему только что сделали самый большой подарок в его жизни. Приняли, простили, и полюбили. Чего еще можно хотеть? Что еще может быть нужно? Рик считал, что ему более, чем достаточно. Его на самом деле полюбили. С ним согласились быть. Лицо искажала то неловкость, то улыбка, то какое-то странное, тяжелое выражение. Вожделение, вперемешку с обожанием и похотью.

Скрипнула дверь комнаты.

 

«Хочешь что-нибудь особенное сегодня на ужин? Если позвонить курьеру сейчас, он успеет привести продукты. А что хочешь на обед? Расскажи, какую еду ты любишь. Я хочу, чтобы ты ела только то, что тебе нравится...» - бубнил Холгарт, однако, девушка его не слушала. Глаза слипались после очередной встряски, тело утомилось испытывать стресс и страх. Ей казалось, что если она сейчас уснет, то точно на несколько дней.

Однако, было спокойно. Как ни странно. Когда Сальровел поверила, стало спокойно. Больше не нужно ничего изображать, не нужно бояться, или идти куда-то ночью. Можно просто пригреться, и посмотреть, как ветер сносит листья с деревьев, и поднимает их к небу. Подремать под рассуждения о еде, хотя Рик с ухмылкой уже начал понимать, что его не слышат, но все равно не замолкал.

Чувствовал, что ей было приятно. Ей нравилось, что он говорил.

Смеркалось. Ветер завывал в трубах, на улице продолжало холодать. Настолько, что, казалось, стоило позаботиться об отоплении в этом месяце. Зима не заставляла себя ждать. И, похоже, в этом году обещала быть очень холодной.

Пахло пылью и страницами старых книг. Где-то далеко снова выла собака, но теперь этот вой смешивался с бешенством природы. Лепестки увядших цветов тонули в грязи. Иногда казалось, что снаружи кто-то стонет, однако, то были скрипы несмазанных ворот. Дождевая вода вымыла из петель масло, и теперь они мерзко, «пели» по ночам. Такую неуютную симфонию дополняли периодические крики выпи. Однако, не всем было неуютно слышать этот аккомпанемент...

Он сидел за деревянным столом, что был завален книгами, и в сумерках были видны только их силуэты. Пар поднимался от чашек с чаем, и пах то ли малиной, то ли вишней.

- Ну я же просил без импровизаций. — Тихо сказал Рик, вглядываясь в темноту. —Написал бумагу, неужели так сложно было