Священная тайна Церкви. Введение в историю и проблематику имяславских споров - Митрополит Иларион

тому же XV веку, когда против «имябожника» Нила Сорского выступил новгородский владыка Геннадий. Он рекомендовал, в качестве предшественника Никона, очень определенные средства: «Люди у нас просты, по книге говорить не умеют, так лучше никаких речей не плодить, а только для того собор учинить, чтобы еретиков казнить, жечь, вешать»… (Смех слева)… Ну, современные средства несколько мягче, арсенал средств обогатился, теперь действуют пожарные трубы, и хорошо, господа, что еще обошлось пожарными трубами. Я видел в Константинополе того поручика русской службы и болгарского происхождения, который был начальником военного отряда. Ведь дело почти дошло до расстрела[1888].

30 апреля 1914 года рассмотрение вопроса об имяславцах было закончено единогласным принятием Думой запросов к министрам иностранных дел, внутренних дел, финансов и юстиции[1889].

Приведенные нами выступления депутатов IV Государственной Думы в защиту имяславцев показывают, что вопрос этот к весне 1914 года вышел далеко за рамки внутрицерковной полемики и приобрел политическую и правовую окраску. Думские дебаты, насколько известно, не привели к каким-либо конкретным мерам против виновников расправы над афонскими иноками. В то же время эти дебаты немало способствовали созданию той благоприятной для имяславцев атмосферы, в которой произошло их оправдание на суде Московской Синодальной конторы и были приняты последовавшие за этим решения Синода. Когда на защиту имяславцев встали не только Государь, но и оппозиционная по отношению к нему Дума, Синод был уже не в силах противостоять столь мощному давлению и должен был значительно смягчить свою позицию.

Прения в Думе по вопросу об имяславцах, в особенности выступления П. Н. Милюкова, свидетельствуют еще об одном знаменательном факте — о стремительном падении авторитета церковной иерархии в глазах общественности накануне революции 1917 года. В эпоху кардинальных перемен в жизни России многие ждали от иерархии, в частности, от преосвященных членов Святейшего Синода, энергичных решений, направленных на благо народа и Церкви. Синод же оказывался неспособным не только взять в свои руки инициативу в деле общенародного возрождения, но даже и собственными средствами решить такие внутренние вопросы церковной жизни, как афонский спор о почитании имени Божия. Беспомощность Синода перед имяславским спором, выразившаяся сначала в составлении «неясного и многосмысленного» Послания от 18 мая 1913 года[1890], никого ни в чем не убедившего, затем в применении военной силы по отношению к имяславцам, и, наконец, в двусмысленных и половинчатых решениях весны 1914 года, была лишь свидетельством более глубокой и серьезной проблемы — общей беспомощности церковной иерархии перед лицом надвигавшегося кризиса.

Церковная иерархия в России в течение всего синодального периода нередко воспринималась как оторванная от реальной жизни каста, живущая своими интересами, замкнутая на самое себя. Как вспоминает протопресвитер Георгий Шавельский, «в особенности, оторванность наших владык от жизни, полное непонимание ими последней сказались перед революцией <…> В самые последние дни перед революцией <…> в Синоде царил покой кладбища»[1891]. Революция уничтожит не только синодальный строй, но и всю систему церковно-государственных отношений, формировавшуюся на протяжении столетий в Российской империи, вместе с самой империей. После 1917 года в истории Русской Церкви наступит новая эпоха — мученичества и исповедничества. И только десятилетия спустя станет ясно, что бездейственность и безынициативность церковной иерархии в предреволюционное время, отсутствие у нее реального авторитета, неспособность ее решать насущные проблемы духовной жизни — все это в значительной степени способствовало наступлению революции и последовавших за ней жесточайших гонений против Церкви.

Имяславцы в годы Первой мировой войны

19 июля 1914 года Германия и Австрия объявили войну России. 20 июля на торжественном молебне в Зимнем дворце Государь Император Николай II объявил о вступлении России в войну. Это известие вызвало взрыв патриотических чувств во всех слоях российского населения. «Война сразу стала популярной, ибо Германия и Австрия подняли меч на Россию, заступившуюся за сербов. Русскому народу всегда были по сердцу освободительные войны»[1892]. В течение первых месяцев войны народ был охвачен энтузиазмом. На фронт потянулись эшелоны с добровольцами, среди которых были и крестьяне, и рабочие, и разночинцы, и представители интеллигенции, и аристократы.

Многие священнослужители, в том числе несколько епископов, подали прошение о назначении полковыми священниками в действующую армию. Среди клириков, подавших таковое прошение, был и иеросхимонах Антоний (Булатович). В августе 1914 года он отправился в Петербург для ходатайства перед Синодом «о разрешении <…> посвятить себя на обслуживание духовных нужд христолюбивых воинов»[1893]. В руках Булатовича было и рекомендательное письмо епископа Верейского Модеста на имя обер-прокурора Саблера:

Податель сего — иеромосхимонах Антоний (Булатович), явившись ко мне из данного ему отпуска, заявил мне о своем желании и готовности посвятить свои силы на дело священнослужения среди воюющих братии или среди раненых и просил ходатайства моего о командировке его в качестве священника в действующую армию или в какой-либо из находящихся в действующей армии госпиталей. Это же свое желание отец Антоний высказал и Высокопреосвященнейшему митрополиту Макарию, прося его благословения на ходатайство о сем деле, которое от него и получил. Со своей стороны я не видел бы препятствия к осуществлению этого желания отца Антония, ибо, поскольку я его узнал, он далек от мысли нести какую-либо пропаганду своих идей среди массы и если просится на войну, то совершенно искренно желая положить душу свою за други своя <…> С подобной же просьбой — командировать на войну в качестве священнослужителей — обращались ко мне и некоторые другие иеромонахи <…> проживающие во вверенном мне Покровском монастыре. Думаю, что если бы дано было разрешение отправиться им на войну по снятии с них запрещения, то это тоже способствовало бы скорейшей ликвидации всего афонского дела[1894].

Получив это письмо, Саблер решил не выносить дело на обсуждение Синода, а ограничился приватной беседой с первенствующим членом Синода митрополитом Киевским Владимиром. Последний, по словам Саблера, «со своей стороны находил бы возможным удовлетворить упомянутое желание афонских иноков, разрешив священнослужение на все время военных действий тем из них, кои имеют священный сан». Сообщая об этом разговоре в письме от 1 сентября 1914 года на имя митрополита Московского Макария, Саблер просит последнего «преподать пребывающим как в Покровском монастыре, так и в иных местах афонским инокам свое благословение на отбытие в действующую армию» и разрешить им священное лужение[1895]. Уже 4 сентября епископ Модест уведомляет Саблера о том, что митрополит Макарий разрешил в священнослужении архимандрита Давида (Мухранова), иеросхимонаха Антония (Булатовича) и еще 12 иеромонахов. А 17 сентября епископ Модест обращается