Что пропало - Кэтрин О'Флинн

Курт подозревал, что допустил какую-то ошибку, купив эти туфли, — он не был уверен, что дырки для шнурков расположены правильно. Он уже не доверял собственным оценкам, а положиться было не на кого.

Войдя в торговый зал, Лиза заметила, что в магазин загроможден альбомами «Величайшие хиты „Куин“» — теперь их было двенадцать упаковок. Утром было четыре, и она считала это перебором, но в краткой и красочной беседе с Кроуфордом выявилась разница во мнениях по этому вопросу.

Она подошла к прилавку с пятиминутным опозданием — надо было отпустить Дэна на обед. Первым покупателем была женщина с высоко нарисованными на лбу бровями.

— Деточка, — сказала она, — не откажите посмотреть для меня, где этот альбом «Куин».

Лиза отвела ее к одной из восьми упаковок и, возвращаясь к прилавку, подумала, что женщина, возможно, слепая, тогда понятно, почему у нее не на месте брови. Иногда ее удивляло, что некоторые люди предпочитают быть слепыми. «Не откажите посмотреть» она слышала по нескольку раз на дню и не понимала, почему зрительное восприятие требует таких усилий. То ли крайняя лень заставляет людей просить кого-то другого употребить глаза вместо себя, то ли они убеждены, что зрение имеет ограниченный ресурс, и не хотят его расходовать.

Час прошел в обычной субботней запарке у кассы. Телевизионная рекламная кампания творила свои темные чудеса, и каждый второй покупатель подходил с «Величайшими хитами». Вчера вечером у них дома кто-то видел свежую рекламу альбома, существовавшего уже много лет, и теперь они должны были его иметь. Ей было страшновато наблюдать эти массовые приливы и отливы, работать на фронте внушений и манипуляций.

Лиза на автопилоте обслуживала покупателей, а освободившиеся мысли, как всегда, блуждали. Последнее время она часто думала о брате — может быть, потому, что приближалась двадцатая годовщина, а может, это был естественный цикл сознания. Она пыталась вызвать к жизни его лицо среди толпы покупателей, но вспомнить его черты было трудно, да и невозможно представить себе, как он выглядел бы сегодня.

Большинство людей думает, что человеку трудно исчезнуть совсем и такие случаи редки. Они верят, что рано или поздно он возникнет — живой или мертвый, химически или религиозно преобразившийся. Но Лиза столкнулась с этим дважды в жизни. Сперва Кейт Мини, а потом, вскоре, ее собственный родной брат.

Для Лизы исчезновение не было чем-то невообразимым: всегда есть вероятность, что из твоей жизни кто-то внезапно исчезнет. Если ее любовник Эд поздно возвращался из клуба, она думала, не навсегда ли он пропал, не провалился ли в трещину в мире, чтобы больше не появиться. И самое ужасное — она не была уверена, что действительно это почувствует: бо́льшую часть времени его присутствие никак не ощущалось. А вот отсутствие брата было невыносимым. Как будто часть ее самой отвалилась, оставив открытую рану. Реакция ее была такой же, как у отца, — она заползла в уголок жизни и спряталась. Они старались занимать себя делами и не думать об Адриане. Лиза каждый день тащилась в школу, делала уроки, говорила по-французски, когда ее спрашивали, в автобусе сидела особняком. Отец обслуживал покупателей, ездил к оптовикам, пересчитывал столбики монет на кухонном столе, открывал коробки с чипсами. Мать же, духовно родившись заново, посвятила себя Христу и недостоверного вида священнику из соседней церкви.

Теперь Лиза знала, что исчезновение — не такая уж редкость. Десяти тысячам людей удается исчезнуть каждый год. Ее брат был глубоко погребен на Национальном сайте без вести пропавших — его старая фотография хранилась под многими и многими фотографиями пропавших позже. Листая страницы, Лиза видела, как менялись прически и размеры воротничков. Она воображала, как прокручиваются и прокручиваются назад лица — бледных викторианских детей, дезертиров гражданской войны. Загадочные портреты с мертвыми глазами. Фото Адриана было на одной странице с фотографией Кейт Мини. Каждый год брат присылал Лизе на день рождения кассету с подборкой песен. Ни письма, ни адреса, ни тайного сообщения, зашифрованного в выбранных песнях — по крайней мере понятного Лизе. Единственное сообщение — он жив.

Некоторые люди — включая полицейских — полагали, что Лизин брат повинен в исчезновении Кейт Мини. Адриан не мог жить под таким давлением и решил исчезнуть. Но Лиза никогда в нем не сомневалась.

Лиза встречалась с Кейт Мини всего несколько раз, а между тем девочка, можно сказать, жила в магазине ее отца. Она дружила с Адрианом. Они проводили много времени вместе. Лизе не казалось странным, что мужчина двадцати двух лет водит дружбу с десятилетней девочкой. Ей не казалось странным, что он предпочел работать в кондитерской, наплевав на свою степень. Возможно, отец думал иначе — но Лизе брат никогда не казался чудаком.

Седьмого декабря 1984 года видели, как Адриан и Кейт Мини садились в автобус на Булл-стрит в центре Бирмингема. После этого Кейт пропала. Несколько свидетелей видели их вместе в автобусе. Один вспомнил, что Кейт не хотела выходить из автобуса, и мужчина грубо тащил ее за руку. На допросе Адриан объяснил, что согласился проводить Кейт на вступительный экзамен в школе-интернате Редспун. Он сказал, что Кейт не хотела сдавать экзамен, и он поехал, чтобы морально ее поддержать. По его словам, она настаивала, чтобы он ее не ждал, и он не стал ждать. Но проводил ее до ворот и видел, как она прошла по дорожке и скрылась за дверью школы. Однако его рассказу противоречил тот факт, что Кейт в Редспун в тот день не появилась и никакой работы от нее не получали.

Об этих фактах Лиза слышала множество раз. Она читала ужасные вещи в газетах. Она видела граффити на стенах своего дома. Ничто из этого ее не поколебало. Факты ничего не меняют, когда имеешь истинную веру. Она пыталась представить себе, что на самом деле случилось с Кейт, кто мог похитить ее из школы. Пыталась вообразить злобного швейцара, дворника с инстинктами убийцы — и хотя ни один из этих сценариев не выглядел правдоподобно, она ни на секунду не заподозрила брата.

Лиза нехотя вернулась к действительности, заметив человека, как будто бы заблудившегося в центре зала. К прилавку стояла очередь, поэтому она могла только наблюдать за его параличом посреди клубящейся толпы. Она увидела, как парень с шулерскими усиками нарочно толкнул его и обругал за то, что тот стоит на дороге. Фредди Меркьюри уверял всех, что они чемпионы. Лиза и заблудившийся знали, что это не так.

20

Курт-старший был требователен к поведению своих детей. Все родители в микрорайоне считали Курта и его сестру образцовыми детьми: вежливые, спокойные, чистые. Курт-старший был человек молчаливый, он, как почти все мужчины вокруг, потерял работу, когда изменилась экономика. Первым закрылся газовый завод, за ним — коксохимический, потом другие предприятия, в том числе большой станкостроительный завод, где работал Курт-старший. В отличие от большинства Курт-старший сумел найти другую работу на производстве — как он говорил, настоящую работу. Он вставал в 4.30 утра, садился в автобус и два часа ехал до фабрики на окраине Бирмингема. Он был человек старой закалки: работящий, вежливый с женщинами, требовал, чтобы дети уважали старших, никогда не ходил по магазинам с женой.

Мать Курта Пат, по натуре более мягкая, во всем полагалась на мнение мужа. На каждую просьбу ответ был один: «Надо спросить у отца». Всё решал Курт-старший, и решение не обсуждалось. Семья боялась его. Он обожал музыку кантри и к ней относился с такой же угрюмой основательностью, как и ко всему остальному в жизни. Каждую пятницу вечером он вел жену в клуб рабочих, где все наряжались в ковбойскую одежду и танцевали под песни Джима Ривса и Пэтси Клайн. Курт-старший не видел в этом переодевании ничего легкомысленного и перед выходом сам сосредоточенно гладил свою черную ковбойскую рубашку и начищал металлические диски на черном «стетсоне». В клубе он скованно, но аккуратно танцевал под «Теннессийский вальс» и другие пьесы в умеренном темпе и всегда приглашал один раз вдову миссис Глисон, потому что был джентльменом.

Жить с таким отцом было тяжело, и Курт с сестрой страдали под этим бременем. Сестра выбрала более активное сопротивление, а для Курта бунт заключался в маленькой личной свободе прогулов. В десятилетнем возрасте он иногда пропускал занятия. Родители ничего не знали — он подделывал записки о болезни и прогулами не злоупотреблял, чтобы не вызвать к ним излишнего интереса.

Дни, свободные от школы, были днями, свободными от ожиданий, которые на него возлагались, и единственной возможностью быть самим собой, выбраться из тени. Делал он это не в пику отцу, а ради себя самого — это ощущалось как необходимость, хотя при мысли, что отец узнает, его обжигал стыд. Но однажды его пронесло чудом — теперь он уже не помнил, что это была за неприятность, когда он чуть не попался, — и он, испугавшись, перестал прогуливать.