Без окон, без дверей - Джо Шрайбер

Теперь Генри тихо сидит на заднем сиденье, разглядывает заснеженный пейзаж. Сначала рассуждал о крысах в библиотеке и умолк, когда впереди замаячили белые холмы.

— Если ты меня украдешь, — сказал он, — назад не попрошусь.

— Подумаю.

— В Мексику можно поехать.

— Что там, в Мексике?

— Чалупы.[6] — Генри махнул рукой на возникшую за деревьями ферму Макгуайров. — Зачем мы туда едем?

— Хочу найти кое-что.

— Книжки?

— Да.

— Про что?

— Про людей, живших очень давно.

Скотт въехал на круглую подъездную дорожку перед особняком, увидел неуклюже приткнувшийся поперек нее красный автомобиль с откидным верхом. Дворник в грубой оранжевой куртке и черной вязаной шапке, под которой выпучивались наушники, расчищал проход. Он даже не посмотрел на приехавших, когда они вылезли из машины и проследовали мимо него к парадному. Скотт позвонил, подождал, еще раз позвонил, вернулся, хлопнул мужчину с лопатой по плечу:

— Колетта дома?

Дворник повернул к нему лицо цвета вареной картошки. Вблизи слышен грохот тяжелого рока в наушниках, сквозь который вопрос не пробился. Скотт его повторил, дворник сощурился, помотал головой и вернулся к работе. Скотт собрался опять позвонить, но тут из-за угла дома вывернула Колетта в джинсах и черной кожаной мотоциклетной куртке, остановилась, сняла темные очки, долго глядела на него, как на галлюцинацию — конечный плод запретной связи с фармакологией.

— Скотт Маст, — сказала она. — Теперь точно вижу.

— Привет.

На близком расстоянии кажется, будто некоторые детали ее внешности — груди, губы, скулы, — несколько увеличились по сравнению с помнившимися. Искусная тонкая пластическая хирургия укрупнила их, отодвинув прочие на задний план. В результате Колетта смахивает на чрезмерно надутую куклу для секса.

— Как поживаешь?

— Ну что сказать? — Она развела руками, застежки куртки звякнули на морозе. — Тут живу. Поклялась никогда не возвращаться в это самое распроклятое на всем свете место, и все-таки живу. — Она поддернула один рукав, и Скотт заметил припухший шрам на запястье, похожий на косой шов от сварки, и сверкнувшее на солнце обручальное кольцо.

— Замуж вышла?

— Много чего сделала. А ты?

Он предъявил неокольцованную левую руку.

— Полный бред, — сказала Колетта. — Я всегда представляла вас с Соней вместе.

Не угадаешь, серьезно она говорит или нет.

— Да ведь ты не был даже на выпускном вечере, правда? Болтали, что она тебя отфутболила.

— Это было давно.

Ворона села на тонкую снежную корку, моргнула на них, расправила крылья и улетела.

— Ну, — продолжала Колетта, — и что ты вынюхиваешь в моей дерьмовой империи?

— Ищу кое-какие сведения о своей семье. Библиотека закрывается, а я слышал, у тебя хранятся архивы и старые городские газеты.

— Да, — кивнула она, — библиотеку жалко. Сердце разрывается.

Не ясно, шутит или нет. Скотт забеспокоился. Несмотря на холод и ветер, пот выступил на коже, Колетта наверняка заметила.

— Можно посмотреть? — спросил он.

— Хочешь в закромах пошарить? — Кажется, будто улыбку удерживают на месте глубокие хирургические стежки, дополняющие косметическую хирургию. — Конечно, пошли.

Колетта направилась через ландшафтный двор — «по горам и долам», вспомнил Скотт фразу из детской книжки, — к внешней стене усадьбы, мимо мраморного фонтана и широкой полосы луговых цветов, умиравших под снегом. На дальнем краю газона на фоне густых деревьев, ограждавших участок, виднелась длинная постройка.

— Что это?

— Хлебный амбар. Мой прадед там самогон прятал. Говорят, там он также кастрировал одного своего конкурента, отослал к нему домой яйца в пивной бутылке. Хладнокровные старые времена, правда?

Дверь амбара висела на ржавых железных петлях, застывших в столбняке. Колетта схватила ручку обеими руками, с преувеличенным усилием открыла створку:

— Будь как дома.

Пришлось чуть обождать, пока глаза привыкнут, и Скотт сначала отметил лишь запах гниющей бумаги, картона, сырости и плесени, слабое веяние старого спирта, застоявшейся мочи. Смутно подумал о пульпе, о древесной массе и изобретшем ее французе, вдохновленном осами, которые смешивают древесину со слюной, получая дешевую бумагу. Повсюду на площади в четыре-пять футов стоят открытые коробки, рассыпаны книги и старые документы. В одних ящиках кишат долгоносики, в других — лениво гудят полумертвые мухи, не понимая, что их сезон давно кончился.

— Что это?

— История города, — ответила Колетта. — Иногда захожу сюда, думаю, не закопать ли ее в землю. Конечно, это невозможно, иначе я лишусь наследства. Об этом позаботились папины адвокаты, равно как и о том, чтобы я проводила здесь худшие в году шесть месяцев. Впрочем, когда напьюсь до упаду, время от времени прихожу бумаги потоптать. Кстати, о выпивке… — Она кивнула на дом. — Или для тебя слишком рано?

— Пожалуй, рановато.

— Да ладно! Солнце на западе уже садится, как говорил мой папа.

Скотт покачал головой:

— Если не возражаешь, мы лучше останемся и покопаемся.

— Копай сколько хочешь. Как почувствуешь жажду, я дома. — Она с улыбкой наклонилась к Генри. — Для малыша найдется печенье, вкусненькие шоколадные чипсы.

Генри посмотрел ей вслед и шепнул:

— Жутко страшная.

— Можешь мне не рассказывать. — Минуту помедлив и удостоверившись, что Колетта зашла в дом, Скотт побрел в глубь амбара, петляя между связками бумаг, книгами, раскрытыми папками, толстыми архивными файлами, из которых вылезали рукописные листы. Что-то защекотало шею, он махнул рукой не глядя.

— Мне что делать? — спросил за спиной Генри.

— Ничего. Ничего не трогай.

— Что ты ищешь?

— Имя и фамилию.

— Розмари Карвер?

Скотт изумленно взглянул на него.

— Я слышал, как ты разговаривал с тетенькой в библиотеке, — пояснил Генри. — У которой пятно на щеке. Розмари Карвер давно жила, да?

— В тысяча восемьсот восьмидесятых годах. — Нога на что-то наткнулась, стекло треснуло, хрустнуло на полу. — Ох, черт!

Скотт наклонился, увидел разбитую рамку, прислоненную к отсыревшей коробке с рукописным ярлычком, на котором было написано крупными буквами НЕКР. Отвернул влажные клапаны крышки, заглянул, не решаясь сунуть внутрь руку. Там лежала куча газетных некрологов. Некоторые относились к временам Великой депрессии[7] и даже раньше, хотя самые старые выцвели так, что разобрать можно лишь заголовки. Он принялся перебирать бумаги, крошившиеся в руках. Хватал горсть, разглядывал фамилии и фотографии. Ни о ком из покойников сроду не слышал, только предполагал, что все это жители города. Минут через десять почти на дне обнаружился некролог Губерта Госнольда Маста в местной газете, датированной 1952 годом. Скотт пригляделся в слабом зимнем свете.