Лев - Жозеф Кессель

Во всем теле было ощущение помятости и разбитости. «Это оттого, – подумал я, – что я почти всю ночь просидел неподвижно на веранде». И направился в хижину-ванную. Однако на этот раз вопреки обыкновению ни горячая вода, ни вода холодная не сумели придать приятной расслабленности моим мышцам и не улучшили моего настроения. Разбитость моя была не телесного свойства, а морального. Меня раздражало все и в первую очередь – я сам.

Эти вот консервы – сколько мне их еще терпеть?

Занзибар… Туда я, наверное, уже больше никогда не соберусь. Занзибар, благоухающий гвоздикой рай в Индийском океане.

И что, интересно, такое ждало меня тут, в этом заповеднике, ради чего стоило отказываться от последней части моего путешествия, причем, скорее всего, самой прекрасной части?

Дикие животные… Если бы мне предложили опять прогулку вроде вчерашней, под наблюдением рейнджера, то лучше уже остаться в этой вот хижине, где хотя бы нет палящего солнца и пыли и где можно сидеть и пить виски, ящик которого Бого, согласно моим инструкциям, привез из Лайтокито.

Ящик! Зачем целый ящик? Для кого? Буллит? Я ему неприятен, и он не скрывает этого. Что касается Сибиллы, то теперь, когда я оказался свидетелем ее нервного срыва, она, естественно, и видеть меня не захочет. Ну а у Патриции на прежнюю обиду наверняка наложилась новая, свежая ненависть, которая будет эту обиду бередить и растравлять.

Все они явно испытывали только одно желание: чтобы меня поскорее унесло как можно дальше от этих мест. А я, видите ли, вздумал обосноваться тут, укорениться… Хотя, когда меня просили остаться, не хотел, упрямился.

Думая о своем решении задержаться в заповеднике, я все больше проклинал его. И в то же время я отказывался – отказывался с того самого момента, как принял это решение – признавать его истинную причину. Настолько меня смущала ее смехотворность и собственная ребячливость.

Я закончил свою трапезу: нечто безвкусное с теплым пивом.

– Какие будут указания, господин? – спросил Бого.

– Указаний никаких, – ответил я, стараясь не нервничать. – Иди отдыхай.

Но тут на пороге раздался звонкий детский голос:

– Нет, подождите! Пусть останется! Сейчас он вам понадобится.

Это была Патриция. Ни единый звук, естественно, не предупредил меня о ее приближении. На ней опять был серый комбинезончик. Однако в ее манере держаться осталось что-то от заученного благоразумия, от привнесенной воспитанием скромности, которые она обнаружила во время чайной церемонии. На плече у нее сидел маленький Николас. А маленькая газель Цимбелина держалась рядом.

– Отец передал содержимое вашей записки в Найроби, – сказала Патриция. – Мама приглашает вас сегодня на ужин. Они очень рады, что вы не уезжаете сегодня из заповедника.

Патриция говорила отчетливо, выделяя каждое слово. И ее взгляд требовал такого же выражения вежливости с моей стороны.

– Я очень признателен твоим родителям, – сказал я. – То, что ты сообщила мне, доставило мне большую радость.

– Я благодарю вас от их имени, – сказала Патриция.

Произнося эти слова, я осознал, что чувства Буллита и его жены меня не очень волнуют. Я спросил:

– А ты, Патриция? Тебе приятно, что я останусь с вами еще на несколько дней?

В ее чертах наметился всего лишь один маленький нюанс. Но этого оказалось достаточно, чтобы ее загорелое личико обрело какой-то совершенно иной внутренний смысл. Оно продолжало оставаться серьезным, но это уже не была серьезность девочки, хорошо усвоившей, как нужно правильно вести себя в обществе. Теперь это была сосредоточенная, деликатная, чуткая серьезность ребенка, так удивившая меня у водопоя Килиманджаро. И этот вроде бы маленький штрих вернул мне сразу и надежду, и хорошее настроение.

– Я хотела бы у вас спросить, почему вы остались, – сказала вполголоса Патриция.

И вдруг то, что я упорно не допускал в своих мыслях, показалось мне вполне допустимым и естественным.

– Из-за Кинга, – признался я. – Из-за льва.

Патриция в знак одобрения несколько раз кивнула головой, быстро и энергично, отчего крошечная обезьянка у нее на плече зашевелилась.

– Ни отец, ни мама не подумали о Кинге, – сказала она. – Но я сразу догадалась.

Я спросил:

– Так что, мы с тобой опять друзья?

– Вы остались ради Кинга, ради льва. Вот он и ответит вам, – совершенно серьезно сказала Патриция.

В этот момент мы услышали какой-то странный звук, наполовину вздох, наполовину всхлип. Мой шофер с трудом перевел дыхание. Кожа у него на лице была серой.

– А зачем тебе нужен Бого? – спросил я у Патриции.

– Это вы узнаете позднее. Пока еще не время, – ответила она.

Мною вдруг овладело нетерпение.

С этого момента я оказался во власти лихорадочного ожидания. В этих словах Патриции было, как мне показалось, что-то вроде обязательства или обещания. Возможно, она пришла не просто для того, чтобы выполнить поручение родителей. Возможно, это всего лишь предлог, за которым скрывался более важный и таинственный замысел. Я на миг закрыл глаза, словно пытаясь справиться с внезапным приступом головокружения. Неужели я правильно угадал намерение девочки?

Но я взял себя в руки. Нельзя же вот так идти на поводу у своих детских снов. Нужно просто ждать, когда придет время, время Патриции. Однако я чувствовал, что сидеть и ждать его в четырех стенах хижины я не в состоянии.

– Пошли на воздух, – сказал я Патриции.

И добавил, обращаясь к Бого:

– Принеси мне капельку виски.

Патриция спросила с загоревшимися глазами:

– А лимонад у вас есть?

Мы с Бого переглянулись. Вопрос застал нас совершенно врасплох.

– Может быть, барышня любит содовую? опасливо спросил мой шофер.

– Да, если вы дадите мне также сахару и лимон, – ответила Патриция. – Потому что тогда я из содовой сделаю лимонад.

Она тщательно приготовила себе напиток, сидя лицом к большой поляне и к необъятной горе, с которых солнце убрало на время все тени и все краски.

– Ты ходила к зверям? – спросил я.

– Нет, – ответила Патриция. – Я позавтракала вместе с мамой. А потом все утро делала с ней уроки. Все было очень хорошо.

Патриция перестала дуть на всплывающие на поверхность газированной воды пузырьки воздуха и добавила вполголоса:

– Бедная мама, она так счастлива, когда я занимаюсь и стараюсь хорошо делать уроки. Она тогда забывает про все остальное. Вот поэтому, после того что случилось вчера, я обязана была помочь ей.

Девочка стала снова дуть в стакан, но уже машинально. У нее на лице были написаны сочувствие и совсем взрослая мука. Жизнь у Патриции была еще более непростая, чем я думал. Она любила мать и понимала, как та из-за нее страдает, но не могла ничего поделать, потому что в противном случае она перестала бы быть сама собой.

Патриция сунула в стакан палец, облизала его вокруг сломанного ногтя, добавила еще немного сахару.

– Мама очень ученая, – с гордостью продолжала девочка. – Она все знает: историю, географию, математику, грамматику. А я, когда у меня есть настроение, запоминаю очень быстро.

Она вдруг заговорила тем же потайным голосом, каким пользовалась, чтобы не вспугнуть животных, и который со времени нашей встречи у водопоя я больше не слышал.

– Знаете, в Найроби, в пансионате я была сильнее других девочек и смогла бы, постаравшись, перескочить через один класс или даже два. Но я притворилась глупой, чтобы меня как можно скорее отправили обратно. А то я бы там умерла.

Патриция ненасытным взглядом окинула поляну, поблескивавшие вдали лужи и самые густые скопления деревьев, словно стремясь проникнуть в их глубины. Потом с жадностью выпила лимонный напиток и воскликнула:

– Зовите вашего шофера. Мы отправляемся в путь.

Она отцепила сидевшую у нее на плече обезьянку и пристроила ее на спину Цимбелины.

– А вы, милые, – сказала она, – возвращайтесь-ка домой.

Маленькая газель с крошечной обезьянкой на спине осторожно спустилась вниз, перебирая ступеньки своими миниатюрными, с наперсток величиной, копытцами, и направилась в сторону бунгало Буллитов.

Патриция, пританцовывая, спустилась с крыльца и открыла дверцу машины.

– Если бы я была одна, то я бы пошла, как обычно, пешком, – сказала она. – А с вами…

Ее большие темные глаза искрились радостью. Должно быть, она мысленно представляла себе, как бы я запыхался, пытаясь поспевать за ней, и как колючие заросли, сквозь которые она скользила без малейших усилий, раздирали бы мое неповоротливое тело.

– Куда мы едем, барышня? – спросил Бого.

Патриция ответила ему очень быстро на языке кикуйю. Шофер повернулся ко мне, и каждая морщинка на его лице шевелилась от ужаса. Казалось, даже белок его глаз потускнел.

– Молчать! – крикнула Патриция. – Ты, я говорю тебе, молчать!

Она опять заговорила на языке своей расы, на языке приказов, заговорила с естественной и жестокой властностью детей, которым с самого дня их рождения окружавшие их черные слуги выказывали полнейшее повиновение.