Белая западинка. Судьба степного орла - Гавриил Колесников

Кормили Мишку кухонными отходами, он добросовестно трудился и был очень доволен жизнью.

Весной сформировал я поисковую партию. Заведовал хозяйством, как всегда, Попов. Ранним утром в конце мая мы отправились в тайгу. Наш медведь до последного дня строго по гудку возил воду. Оставлять его в посёлке нам не хотелось: медведя могли раздразнить, заморить голодом, он мог освирепеть и натворить всяческих бед. Убить его тоже было жалко — уж очень преданным вырос он и умным. Мы решили взять его с собой и отпустить в тайге на волю. Но сделать это оказалось очень трудно. Медведь охотно и с радостью пошёл за нами. Но на волю идти не желал. Он просто ни на шаг не отставал от нас и все.

К обеду мы были от Грибного километрах в пяти, в глухой тайге. До слуха донёсся слабый гудок поселковой электростанции. Медведь насторожился и вдруг опрометью бросился по направлению к гудевшей электростанции: подошло время возить воду…

Больше о нашем буром Мишке я ничего не слышал. Видимо, потеряв направление, он углубился куда‑то в тайгу и до Грибного не добежал.

Очень тосковал по своему приятелю наш Барбос. Он долго не находил себе места и навсегда остался угрюмым и скучным.

УТОНУВШАЯ ОГНЕВКА

На охоте у Попова никогда не было неудач. Может быть, поэтому единственная охотничья неудача Попова так хорошо сохранилась в моей памяти.

Я бы никогда не поверил, что белых куропаток можно ловить способом, наивным до глупости.

Мы отправились с Поповым на лыжах разбивать четырнадцатую линию шурфов. Он налил кипятком боржомную бутылку и плотно закупорил её пробкой.

— Зачем это? —спросил я.

— Куропаток ловить.

— Бутылкой?

— Угу!

Я не стал его расспрашивать о подробностях. Бутылку, предварительно завернув её в тёплый шерстяной шарф, Попов положил в карман оленьей дошки. В другой карман насыпал мороженой брусники.

Довольно быстро мы переметили пикетами места будущих шурфов, и Попов принялся за своё дело. Около кустиков берёзы, торчавших над снегом, он наделал горлышком горячей бутылки лунок, на дно которых побросал несколько ягод ярко–красной брусники.

— Ну и что же из этого получится? — Снова спросил я.

— Получится, — ответил Попов. —Поехали ужинать.

Сопки на глазах темнели. Только на одной из самых высоких горело ещё некоторое время яркое розовое пятно, но и оно скоро погасло. Небо, смутно–розовое у кромки сопок, обрамлявших долину, выше становилось каким‑то тревожно–сиреневым, а в зените — совсем тускло–кубовым. Сумерки быстро сгущались. Надвигалась ночь. Мы подъехали к нашей таёжной избушке уже при ярком свете луны — большой и белой, как новая алюминиевая сковорода.

На другой день мы отправились на четырнадцатую линию уже специально собирать куропаток. И действительно, несколько закоченевших птиц лежало на снегу, уткнувшись головами в лунки. Нехитрая механика этой добычливой охоты стала мне ясна. Около тёплых стенок бутылки края лунок оттаивают, а потом замерзают, образуя плотное ледяное кольцо, в которое с трудом проходит голова птицы. Голодная куропатка тянется к ягодам, на дно лунки, но освободить голову из этой ледяной западни не может, как не может человек вынуть палец, засунутый в узкую щель. Птицы гибнут, коченея у этих коварных лунок.

Не скажу, чтобы этот способ добычи куропаток понравился мне. Было в нем что‑то жестокое и коварное, что совсем не свойственно моему другу. К таёжной дичи он относился без особых сантиментов, «промышлял» её, но никогда не делал из своего промысла злой и жестокой забавы. Предпочитал он ружьё, когда у охотника и птицы равные шансы — оба состязаются в ловкости, быстроте, бдительной насторожённости…

Пока я философствовал, Попов проворно складывал куропаток в мешок, радуясь тому, что люди получат такое вкусное и питательное добавление к своему, в общем‑то, простому и суровому столу.

— Утащила‑таки, подлая! —с досадой сказал Попов, останавливаясь около одной лунки.

— Кто утащил?

— Надо думать, лиса. Больше некому. И только что унесла, разбойница! Нарыск‑то совсем свежий… Глянь‑ка! Вон она и сама стоит, хоть палкой её бей.

В ста шагах от нас, у кромки густого островка молодых лиственниц, распластав огромный пушистый хвост по снегу и повернув к нам голову с чутко насторожёнными ушами, стояла великолепная оранжево–рыжая лисица. В зубах она держала белую птицу.

— Огнёвка! Сто сот за такую и то не жалко! —с восхищением сказал Попов, умевший ценить хорошего зверя.

Между тем лисица плавно двинулась по снегу и как бы уплыла в островок лиственниц.

— Непуганая, красавица! — ещё раз выразил Попов своё восхищение, и мы отправились домой готовить на ужин пойманных куропаток.

Неделю спустя, думая о чем‑то своём, Попов сказал мне:

— А ведь она так и скитается около этого места, не уходит.

— Кто скитается? — не понял я.

— Огнёвка. Капкан на неё думаю ставить.

— Ну что ж, попробуй.

Попов ладил и настораживал капканы по всем правилам. В этом деле он был настоящий педант, и никаких отступлений от установленных традиций не допускал.

Ещё с осени у Попова были запасены небольшие капканы на зайцев. Он говорил, что и для лисиц заячьи капканы как раз впору.

Подготовка заняла почти две недели. Каждый день, ранним утром, ещё затемно, Попов взбирался верхом на нашего тщедушного Мухомора и отправлялся подбрасывать «приваду».

Я спросил Попова:

— Чего ты на этом Мухоморе таскаешься? И себя, и скотину мучаешь. Ходил бы на лыжах.

Попов посмотрел на меня с сожалением:

— Ничего‑то ты, парень, в этом деле не смыслишь. Лошадиного следа ни один зверь не боится, а человечий или лыжный он за версту обходить будет.

Я заметил Попову с наивозможной язвительностью:

— А как же ты капкан ставить будешь? Тоже с Мухомора?

Вразумительным ответом Попов меня не удостоил и только сказал:

— Ужо увидишь.

Наконец наступило это долгожданное «ужо». Я объявил Попову, что с понедельника приступаю к шурфовке четырнадцатой линии, и, если он хочет ловить свою лисицу, пускай делает это немедленно.

— Начнём рвать мерзлоту — испугается твоя непуганая лисица, уйдёт.

Полов сказал, что огнёвка набила добрую тропу и что капкан настораживать можно.

В четверг он высушил валенки, обмотал их чистыми стираными тряпками («чтобы в следу не пахло!»), изготовил себе какую‑то деревянную лопаточку, забрал капкан, взгромоздился на Мухомора и поехал, волоча ноги по снегу. Мухомор был низкоросл, а Попов — высокий, крепкий старик.

Я следовал за моим рыцарем на лыжах. Метров за сто до места, обнаруженного Поповым по каким‑то неясным признакам (для меня все кругом было одинаково — белое бугристое пространство, кустики берёзы, островки лиственниц), он слез с лошади и отдал мне повод. Сто метров Попов шёл крупным шагом, вытягивая след в линию. Потом он широко расставил ноги и, далеко наклонившись вперёд, что‑то долго делал своей лопаточкой. Наконец Попов выпрямился и, к удивлению моему, стал пятиться назад, аккуратно наступая в свои следы. Вмятины впереди себя он старательно заделывал лопаточкой.

Нельзя было не рассмеяться. Слишком забавен был этот старик, вдруг превратившийся в мальчика, играющего со своими следами.

Как я узнал потом, Попов вырезал в снегу на лисьей тропе гнездо, поставил в него капкан, припорошил сверху снегом и даже подделал поверх капкана лисий след.

— Не знаешь ты, парень, хитрости зверя. Его обмануть — нужно большую голову на плечах иметь.

По тону Попова чувствовалось, что мою голову он не считает достаточно крупной, чтобы обмануть зверя. Вообще к моим охотничьим талантам Попов относился с большой долей сомнения, что, впрочем, отвечало истине.

На другой день пораньше мы отправились за лисой. Попов был уверен в удаче, шли мы с таким настроением, будто лисица дала нам честное слово обязательно угодить в наш капкан.

И она в самом деле угодила. Правда, ни лисицы, ни капкана на месте не оказалось, но в сторону островка лиственниц тянулся странный след, словно кто‑то проволок по снегу тяжёлый предмет.

Попов загорелся охотничьим азартом:

— Далеко она не уйдёт. Пошли по следу!

Развязка ждала нас на двухсотом метре. Дальше лисица не смогла или не считала нужным уходить. Здесь она переломила кость левой передней лапы повыше первого сустава, перетёрла кожу и ушла, оставив нам на память капкан с обрубком лапы.

— Выходит, зря ты её кормил две недели куропатками, — сказал я.

— Выходит, зря! Ну, и она мне за свою кормёжку не дёшево заплатила, — ответил Попов, убирая капкан в мешок, предназначенный для лисицы.

В понедельник мы забурили первые бурки и гулкими взрывами начали шурфовку новой лииии.