Белая западинка. Судьба степного орла - Гавриил Колесников

Вдруг он молча остановил меня движением руки. В трёх метрах от нас на окоченевшем уже зайце сидел горностай. Он изогнул свою змеиную фигурку и зубами, тонкими и острыми, как иглы, рвал мёртвого зайца. Попов швырнул рукавицу. Зверёк свалился с нашей добычи и мгновенно исчез — белый на фоне тускло белевшего снега. Мне показалось, что в свете яркой луны мелькнул чёрный кончик его хвоста.

Мы подошли к петле. Попов освободил зайца, понюхал его и тут же отбросил далеко в сторону:

— Что, протух на морозе? —пошутил я.

— Испортил, черт вонючий, зайца — струю пустил!

Хорошо защищённый от врагов снежно–белой окраской, острыми и сильными зубами, стремительный и гибкий, горностай обладает ещё сверх этого свойством выпускать в минуту опасности противно пахнущую жидкость. Этой защитной жидкостью горностай и испортил нашего зайца.

Остальные петли были пусты. Попов был до крайности раздражён. Он и без того не любил горностаев за их хищную вороватость и нечистоплотность, а с этого дня невзлюбил окончательно.

Вскоре мы стали замечать беспорядок на нижней полке нашего кухонного стола. Там у нас хранилась кета. Иногда Попов ставил туда и тарелку с недоеденной олениной — ближе к полу прохладнее. Куски кеты оказывались разбросанными по всей полке. Мясо тоже. Нужно, однако, сказать, что наш гость не был жаден: и мясо, и кета хотя и разбрасывались энергично по полке, но оставались почти не съеденными. Попов заподозрил в этих деяниях горностая и выкидывал тронутую им пищу, к большой радости и удовольствию Барбоса.

В ближайшие дни подозрения Попова подтвердились несколько неожиданным образом.

Я сильно приморозил большой палец на левой ноге: недосмотрел как‑то и проходил целый день на морозе в сырых портянках. Палец обложило противным, глянцевито блестевшим пузырём. Он мучительно болел. Чтобы не прорвать до времени пузырь и не получить какого‑нибудь гнойного осложнения, я вынужден был на неделю засесть дома. Сидел я на своём топчане, свесив ноги в тёплых чулках на пол, и читал Арсеньева. Неожиданно из какой‑то щели в углу появился горностай. Я замер. Горностай вёл себя с уверенностью опытного вора, но и с насторожённостью, переходящей в нервозность. Он сделал по комнате несколько кругов, подбежал ко мне, обнюхал острые носы моих меховых чулок и снова, кругами, забегал по комнате. Вот он остановился и, мягко изогнувшись, посмотрел назад как‑то из‑за спины. Его внимание привлекли ходики: они ритмично тикали, и маятник их неустанно качался — туда–сюда, туда–сюда, тик–так, тик–так!

Задали наши ходики задачу зверю!

Горностай застыл, недоверчиво уставившись на этот хитроумный предмет.

Я сидел не шелохнувшись и боялся нарушить насторожённую внимательность своего гостя. Горностай тоже не двигался — он напряжённо смотрел и — смотрел зеленовато поблёскивавшими глазами на равнодушно тикающие ходики: туда–сюда, туда–сюда, тик–так, тик-так!

Опасен или не опасен этот предмет?

Туда–сюда, тик–так!

Гибкое и тонкое тельце горностая, одетое в тёплую зимнюю шубку, казалось тучным и полным. Маленькая усатая головка с тонкими иголочками ощеренных зубов выглядела воинственно и хищно. Чёрное пятнышко на конце хвоста резко контрастировало со сплошной белизной его шкурки.

Я видел горностая летом, среди камней, в зарослях стланика.

Вот так же он стоял, выгнув спину, и смотрел на меня злыми глазами, повернув назад головку и ощерив тонкие острые зубы. Но какой он был жалкий: тонкое худое тельце, как змея на лапках, весь в сиреневато–коричневых и грязно–жёлтых пятнах. Он был воинствен, но не страшен, хотя, вероятно, не менее опасен, чем зимой.

Но сейчас горностай был очень красив, статен и как‑то по–особому внушителен…

Наконец он уверился, что со стороны ходиков ему не грозит никакая опасность. Он мягко прыгнул на полку кухонного стола и начал наводить на ней свой порядок: разметал по полке кусочки кеты, подобрался к мясу, съел маленький кусочек рыбы и ещё меньший кусочек мяса и спрыгнул на пол. Снова началось кружение по комнате, снова подозрительно–напряжённое всматривание в тикающие ходики, ещё один круг по комнате, и горностай исчез так же тихо и ловко, как появился.

На другой день в те же часы и так же бесшумно горностай появился вновь.

Я застыл и сидел не шелохнувшись. Горностай пунктуально повторил свои вчерашние «манёвры». Снова сделал он несколько кругов по комнате, обнюхал мои меховые чулки, снова испытал коварство ходиков, долго и напряжённо всматривался в их работу. Потом прыгнул на полку, разметал припасы, деликатно откушал кеты и оленины и бесшумно исчез.

На третий день я уже ждал горностая: он развлекал меня, и мне было не так больно.

Я поставил на полку тарелку с мелко нарезанными кусочками кеты и мяса, намереваясь приобщить своего таёжного гостя к цивилизации. И он не обманул моих ожиданий — пришёл в положенное время, бесшумно и ловко обежал комнату, обнюхал мои ноги, убедился в безопасности ходиков и поел с тарелки приготовленную ему снедь.

Так он появлялся и исчезал каждый день. И я ждал его появления каждый раз с одинаковым интересом: зверёк был забавен и любопытен.

Разумеется, я рассказал о похождениях моего горностая Попову и нужно сказать, что напрасно. Он брезгливо отнёсся к моим восторгам, и я сразу почувствовал, что никакой нечисти в доме мой суровый друг не потерпит…

Вскоре я снова стал выходить на работу, и мои встречи с горностаем прекратились сами собой.

В один из морозных дней Попов остался дома — он собирался стирать и чинить нашу истрёпанную одежду и заодно произвести в доме «генеральную уборку».

Вечером, во время ужина, Попов сказал:

— Вон я там с твоего горностая шкурку снял. Сделай себе из него чучело.

Чучело этого горностая у меня хранится и сейчас. Он стоит на коричневой дощечке, выгнув гибкую спину, тучный и пушистый. Головка его повёрнута назад, белые иголочки зубов хищно ощерены. Только глазки у него не зеленые, а жёлтые, как у совы, потому что я не нашёл на глаза моему горностаю ничего, кроме капелек янтаря, раскопанных нашими разведчиками в одном из шурфов.

РОЗОВЫЕ КУРОПАТКИ

Розовая чайка очень красивая птица. Величиной она с голубя. Грудь у неё дымчато–розовая, спинка серая. Тонкий, недлинный клюв. И тёмное кольцо на шее, как бархотка у старинных модниц.

Я видел её в музее, в стеклянном ящике, со всех сторон укрытом зелёными бархатными занавесками.

В пояснительной табличке было сказано, что эта редкая птица является гордостью колымского музея, что оперение её донесло до наших дней отсветы зорь ледниковой поры, что эта розоватость выцветает от времени. Музей просил бережно относиться к экспонату и тщательно загораживать его от света бархатными занавесками после осмотра…

Я искренне любовался этой красивой птичкой, но вскоре забыл о ней, как забываем мы в жизни о многих интересных вещах.

Мы зимовали с Поповым в долине одной небольшой реки. Сдавленная высокими белыми горами, долина постоянно была в каких‑то розоватых отсветах: она простиралась с юга на север и всегда розовела то западной, то восточной стороной, окрашенная длинными зорями короткого зимнего солнца.

Я вспомнил романтическую розовую чайку и сохранённые её оперением розовые отсветы зорь ледниковой поры…

Мне захотелось ещё раз увидеть розовую чайку.

Ранним утром, на розовой заре, Попов отправил меня пострелять куропаток.

Полярные куропатки зимой становятся снежно–белыми, и только у хвоста возникает у них чёрная отметина, позволяющая им легко видеть друг друга в стае.

Я шёл по склону сопки. Над розовым снегом торчали верхушки берёзовых кустов, почками которых зимой питаются куропатки. На снегу они малозаметны, людей ещё не научились бояться. И я не заметил, что подошёл вплотную к стае, которая грузно поднялась прямо у меня из‑под ног. Поспешно, не целясь, выстрелил почти одновременно из обоих стволов и полез, увязая по пояс в снегу, за подбитой дичью. К великому моему удивлению, куропатки оказались… розовыми. Нужно было немедленно удивить Попова. Розовые, не привычно белые, а неожиданно розовые куропатки — это было первый раз в нашей жизни.

Ещё с порога я крикнул:

— Три штуки, и все розовые!

— Как — розовые? — не понял Попов.

— Розовые, совершенно розовые. Вот, пожалуйста, посмотри.

Я вывалил куропаток на стол, и они оказались совершенно…. белыми. Белыми, с чёрными отметинами у хвостов.

Попов сразу начал издеваться надо мной:

— Гляди–кось, чего ему мерещится! Куропаток он розовых настрелял. Скажите на милость!

Я был сконфужен сверх всякой меры и, чтобы как‑нибудь замять эту неприятную историю, начал поспешно ощипывать моих «розовых» куропаток. Перо их на ощупь было тонким, нежным и шелковистым.