Живой меч или Этюд о Счастье Жизнь и смерть гражданина Сен-Жюста - Валерий Шумилов

Но Робеспьер… Робеспьер, кажется, этого еще не понимает. Он не может сдержаться:

– Как, направить мою речь в Комитеты?! Мою речь будут проверять те, кого я в ней обвиняю?!

– А кого ты обвиняешь, Робеспьер? Назови имена! – бросает ему в лицо Билло-Варрен, один из действительно обвиняемых (и сам это знающий).

Робеспьер несколько мгновений неподвижно смотрит ему в глаза. А со всех сторон зала уже раздаются отдельные голоса, которых становится все больше:

– Имена! Имена! Назови имена! Нам нужны имена!

– Почему же он не назовет имена… – сквозь зубы цедит Сен-Жюст, так тихо, что его слышит только сидящий рядом с ним Кутон.

Ему хочется встать и крикнуть эти имена, которых он очень хорошо знает, самому. Но он знает также, что этого нельзя делать – толку не будет, а его завтрашнее выступление будет провалено. Может быть, Кутон?… Нет, поздно – Сен-Жюст слышит имя Кутона.

– Робеспьер, ты боишься назвать имена, потому что тогда тебе придется назвать слишком многих? Пусть это сделает Кутон, у него уже наверняка припрятан весь список, – называя имя Кутона, Панис, этот один из самых осторожных и едва ли не трусливых депутатов, смотрит не на калеку, а на сидящего рядом Сен-Жюста. И вдруг он взрывается: – Я что, тоже есть в вашем проскрипционном списке?

– Что же ты скажешь на это, Робеспьер? – раздается чей-то голос из среды депутатов-монтаньяров.

– Я не буду отвечать на подобные выпады! – уже тише говорит Робеспьер, но потом громко выкрикивает, обращаясь ко всему залу: – Зачем жить, если правды не существует? Какие списки?…

– Те, что вы составляете с якобинцами! Фуше – он разве не в вашем списке?

«Он сам ему и сказал, что он в списке – Фуше», – мрачно думает Сен-Жюст (Фуше уже много дней не появлялся в Конвенте). – Итак, Панис назвал настоящего главу заговора. Так что же Робеспьер? Неужели он и теперь промолчит?»

– Сейчас я не хочу говорить об этом человеке. Я просто выполнил свой долг. Пусть другие теперь выполнят свой…

– Вот мы и выполним свой долг! – выкрикивают некоторые депутаты, и в их голосах слышится почти неприкрытое торжество.

– Когда человек хвалится тем, что обладает мужеством добродетели, он должен доказать это, показав, что он обладает еще и мужеством говорить правду. Иначе все назовут его лицемером… Гражданин Робеспьер должен назвать имена тех, кого обвиняет… – резонно заявляет представитель Шарлье.

– Лицемер!… Ты должен назвать нам имена! Имена! Имена! Назови имена, лицемер!

Положение ухудшается с каждой минутой. Еще немного и зал будет скандировать: «Долой!»

Со своего места Сен-Жюст начинает тихо проговаривать эти имена: «Фуше… Билло… Колло… Камбон… Ровер… Баррас… Тальен… Тюрио… Лекуантр…», но его никто не слышит, а он вдруг останавливается, пораженный мыслью, что все это игра, – на самом деле никто и не хочет слышать никаких имен.

Они думают: Робеспьер трусит – имен слишком много, чтобы открыто назвать половину Конвента. Я бы не колебался. А он? Неужели он действительно трусит? Да. Я уже не могу больше идти за ним…

(«Когда дело доходит до низвержения дурного правительства, все охотно становятся приверженцами строгих принципов; но редко кто, придя к власти, не отбрасывает тут же все эти принципы и не ставит на их место собственную волю».)

– Я все сказал! Я не буду принимать участие в прениях, цель которых – задержать рассылку моей речи! – выкрикивает свои последние слова Робеспьер, уже спускаясь с трибуны.

И он добивается своего. Слово берет Амар:

– Граждане, я считаю, что речь Робеспьера прямо обвиняет оба правительственных Комитета. Если его суждения о членах Комитетов связаны с интересами республики, пусть он немедленно назовет их имена, но если эти суждения носят частный характер, это его личное дело, Конвент не должен заниматься вопросами оскорбленного самолюбия.

Взоры всех все еще прикованы к Робеспьеру. Он по-прежнему стоит у трибуны. Но он молчит. Сен-Жюст еще слышит, как хитроумный Барер вновь пытается подыграть обеим сторонам и дружески сетует на то, что превратное мнение о действиях правительства сложилось у Робеспьера из-за его непонятного отсутствия на заседаниях Комитета в течение месяца и что, если бы он не игнорировал своих коллег, не было бы и этой его смущающей всех речи, недостойной такого известного гражданина.

Но Робеспьер не говорит ни слова, и все понимают, что ему больше нечего сказать. Молча он проходит на свое место и садится рядом с Сен-Жюстом, бледный и расстроенный. Так же молча выслушивает он и предложение Шарлье, поддержанное Бентаболем, об отмене постановления о публикации собственной речи.

…Расставшись с Робеспьером, с которым он не перемолвился и одним словом с начала и до конца заседания, Сен-Жюст медленно шел по вечерним парижским улицам, опустив голову и заложив руки за спину, и уже почти безнадежно думал о том, что первый день сражения проигран окончательно и бесповоротно. И если он сам еще не сложил оружия, то Робеспьеру остается уповать разве что только на одно Верховное существо.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

НОЧЬ ВТОРАЯ: НА 9 ТЕРМИДОРА.

Левиафан. Если бы я явился к тебе в своем подлинном виде – сверкая глазами, напоминающими грозные кометы, несясь по воздуху, подобно черной туче, мечущей из своего чрева молнии, держа в одной руке меч, который я некогда обнажил против мстителя, а в другой – огромный щит, пробитый его громом, – ты, стоя в своем магическом круге, превратился бы в прах.

Незадолго до полуночи Сен-Жюст пришел в Комитет общественного спасения.

Он пришел к своим врагам один.

Их было только четверо в Комитете – угрюмый Карно, лицемерно улыбающийся Барер, демонстративно отвернувшиеся и занятые просмотром каких-то бумаг Ленде и Приер, главные – Билло и Колло – отсутствовали, – как он знал – давали бой Робеспьеру в Якобинском клубе. Главные заговорщики… Так ли?

Их было слишком много – противящихся Республике: стало уже невозможным различать, кто из них – враг, недоброжелатель, равнодушный…

«Все хотят Республики; никто не хочет ни бедности, ни добродетели… Свобода ведет войну с моралью и хочет властвовать наперекор морали».

Никто не хочет бедности, потому что все хотят богатства… Избавиться от этого порочного «духа собственности», поразившего самых искренних республиканцев, могли бы помочь его «установления». Но их еще не было. Сен-Жюст опоздал.

Молча, не поздоровавшись, он прошел к свободному столу в дальнем углу полутемной залы, зажег канделябр и, разложив перед собой листы чистой бумаги, начал писать…

Он знал, с чего начнет свою завтрашнюю речь – с защиты: «Без сомнения, не надеялись, что я соглашусь запятнать свои чистые руки подлостью. По крайней мере, не думайте, что в моей душе возникло намерение льстить одному человеку. Я защищаю его, потому что он кажется мне безупречным, и я обвинил бы его, если бы он стал преступником». И знал, чем закончит – проектом декрета о республиканских установлениях, которые «обеспечат меры, не допускающие, чтобы правительство при полном сохранении своей революционной энергии склонялось к произволу и благоприятствовало честолюбивым замыслам…».

И даже честолюбивым замыслам Робеспьера… Пусть так и думают.

Не честолюбивым – нелепым поступкам Робеспьера: из-за его сегодняшней самоубийственной речи подготовленный Сен-Жюстом доклад о политическом положении дел в Республике нужно было переписывать полностью. Речь защищаемого им Максимилиана спутала все планы Сен-Жюста, время действовать было бесповоротно упущено, он рассчитывал на свою речь, как на чудо.

Рассчитывал, что Конвент не поймет конечную суть его установлений и примет их…

Ничего, мы еще подвергнем вас всех цензуре, граждане!

Потому что зла стало столько, что оно уже перехлестывает через край. И скоро лодка Республики затонет… Если только…

«Но, конечно же, не столь уж трудно расстаться с жизнью, в которой пришлось бы стать либо сообщником, либо безмолвным свидетелем зла…»

Нет, он не позволит им всем договориться этой ночью, – друг с другом – с Комитетом безопасности, с умеренными из Конвента, с продажным Фукье. Фуше, правда, спрятался окончательно, – если за другими интриганами еще можно было проследить, бывший аррасский друг Робеспьера был неуловим даже для лучших агентов, – но Комитет общественного спасения не станет в эту ночь штабом заговорщиков.

«По моему мнению, они виновны в пагубных замыслах против отечества; на моей совести нет ничего, что заставило бы меня опасаться ответных обвинений; я скажу все, что о них думаю, без всякой жалости» – негнущейся рукой вывел на бумаге Сен-Жюст, и в ту же минуту те, кого он имел в виду, появились в дверях сами – без шляп, с всклокоченными волосами, в мятых одеждах.