Живой меч или Этюд о Счастье Жизнь и смерть гражданина Сен-Жюста - Валерий Шумилов

Первые же слова оратора озадачивают Сен-Жюста, и он в недоумении переводит взгляд, который как обычно из демонстрации был направлен у него поверх депутатских скамеек чуть выше верхней балюстрады для зрителей, вниз на трибуну, где застыла небольшая опрятная фигурка в голубом фраке, золотых панталонах и белом напудренном парике.

– Революции, которые до нас изменяли лицо государства, имели целью только смену династии или переход власти от одного лица к нескольким лицам…

Что, что он говорит?! «Вы не походите на тиранов, но революция, которую вы совершили, имеет целью переход власти к одному лицу?!» Что говорит Робеспьер? Он понимает, что говорит? Что за неудачное начало в такой день!

Сен-Жюст быстро окидывает глазами весь огромный зал, теперь кажущийся совсем маленьким, потому что огромная толпа забила его до отказа так, что и шагу нельзя ступить. Все коридоры, все трибуны, все скамейки заполнены жаждущей толпой. Люди свешиваются с верхней балюстрады, и дощатый настил прогибается под ними. Они все здесь: и санкюлоты и буржуа, и крайние и умеренные, и якобинцы Робеспьера, и их враги. Они пришли сюда все, потому что почувствовали – развязка близка. Пришли и все депутаты Конвента, даже те, кто целыми декадами прятались от предполагаемого ареста у своих ненадежных друзей и подозрительных знакомых.

И еще эта мертвенная тишина… Когда после обычных ежедневных рапортов председатель Колло д’Эрбуа (вон он, почти зеленый от ненависти и страха, неотрывными глазами пожирает застывшего на трибуне маленького человечка) объявил Робеспьера, трепет пробежал по скамьям, и мгновенно в зале воцарилась необыкновенная тишина. Даже санкюлоты-зрители перестали, кажется, щелкать свои семечки и жевать непременные пирожки. И только неясный гул большой толпы, теснящейся у входа, смутно доносился в зал заседаний.

Депутаты застыли в напряженном молчании. На лицах многих Сен-Жюст читал явный испуг. На Робеспьера, которого Конвент не видел сорок дней, смотрели как на выходца с того света. Никто не ожидал его появления в этом зале так скоро. Ведь только вчера было принято решение о проверке действий Неподкупного Комитетами, а сегодня он сам, не дожидаясь новых ударов врага, решил нанести собственный удар, – и вот враги уже трепещут, ибо всем становится ясно, что не мог Робеспьер подготовить свою защитительную речь за одну ночь. Его появление на трибуне означает лишь, что он сам давно планировал нападение, и если это так, то кто может усомниться в победе этого страшного человека, столь долго заставлявшего трепетать всю Францию?

Но все зависит от того, что скажет Робеспьер…

Но нет, – и друзья и враги заблуждаются, – от этого уже ничего не зависит, поправляет себя Сен-Жюст. Сам он мало верил в победу в Конвенте. И, видимо, в нее плохо верил и сам Робеспьер, потому что трудно было начать свою, возможно, последнюю речь в Собрании более неудачно, чем это сделал он. Обвинение в начале выступления, прозвучавшее в словах оратора и рикошетом ударившее по нему самому (как и поняли депутаты!), нисколько не изменили последующие пассажи на общие темы о торжестве революции. Это были ничего не значащие в данной обстановке слова…

– Французская революция первая была основана на теории прав человечества и на принципах справедливости. Другие революции были вызваны лишь честолюбием; наша революция, обязанная своим происхождением справедливости, может покоиться только на ней. Республика, незаметно созданная силой вещей и борьбой друзей свободы против постоянно возрождающихся заговоров, проскользнула, так сказать, сквозь все клики; но она оказалась окруженной их организованной силой со всеми средствами влияния в их руках… Чтобы сохранить преимущества своего положения, клики и их агенты вынуждены были прикрываться формой республики… Они не боролись с нашими принципами, они извратили их; они не проклинали нашу революцию, они пытались опозорить ее под предлогом служения ей. Они произносили громовые речи против тиранов и плели заговоры во имя тиранов; они восхваляли республику и клеветали на республиканцев…

Сен-Жюст больше не смотрит на Робеспьера. Он прикрывает глаза и теперь только слышит его голос – монотонный, сухой, лишенный каких-либо эмоций…

– На чем же основана эта гнусная система террора и клеветы? Кому мы должны быть страшны – друзьям или недругам республики? Кому надлежит бояться нас – тиранам и мошенникам или же честным гражданам и патриотам? Мы страшны патриотам? Мы, кто вырвали их из рук всех клик, составлявших против них заговоры!… Разве это мы бросили в тюрьмы патриотов и внесли ужас в сердца людей всех состояний? Это сделали чудовища, которых мы обвинили…

Нет, его определенно несет не туда. Жаль, что Максимилиан не дал Сен-Жюсту просмотреть свою речь до вынесения ее в Конвент. Что он сейчас говорит? – «Не знает», на чем основана система террора, созданного правительством и возглавляемого Робеспьером же? Нас называют «тиранами» и нас же должны бояться какие-то тираны? И почему он говорит о «патриотах в тюрьмах»? Там нет патриотов, а если они туда бы попали, то каким образом?… А впрочем, стоп! – вот это интересно…

– …Диктатура… По какому роковому стечению обстоятельств это огромное обвинение было вдруг перенесено на голову одного из его членов? Странным был бы план человека обязать Национальный конвент убить своими руками каждого своего члена в отдельности, для того чтобы очистить ему дорогу к абсолютной власти! Пусть другие отметят нелепую сторону этих обвинений, я же вижу в них только злодеяние…

Да, да, диктатура! Только диктатура! Глупец, ты до сих пор не понял этого! И того, что эти слова ни в коем случае нельзя было произносить?! Неужели ты струсил, Максимилиан, и от страха выдаешь своим врагам единственный план спасения? Мой план. Да, ты струсил…

– Я знаю только две партии – добрых и злых граждан; патриотизм – это не дело партии, а дело сердца… Мое сердце иссушено испытанием стольких измен, что я считаю необходимым призвать на помощь Республике главным образом честность и благородные чувства. Я считаю, что повсюду, где мы встречаем честного человека, на каком бы месте он не сидел, ему надо протянуть руку и прижать его к сердцу…

Прижмем, прижмем, Максимилиан, если нам дадут это сделать «честные люди» Конвента. Какое странное смешение политики и морали. И слишком многие могут принять это разделение на свой счет…

– Я вижу, что мир населен одураченными людьми и мошенниками; но число мошенников самое малое, их-то и надо наказывать за преступления и несчастья мира… Они называют меня тираном… Если бы я был им, они бы ползали у моих ног, я бы осыпал их золотом, я бы обеспечил им право совершать всяческие преступления. И они были бы благодарны мне!

Надо полагать «тираном» тебя называют «мошенники», как раз находящиеся в этом зале. И лучше бы, Максимилиан, ты действительно был тираном. Тогда дураки бы рукоплескали, мошенники были бы уничтожены, а тебе не пришлось бы оправдываться…

– Подлецы! Они хотели, следовательно, чтобы я ушел в могилу с позором! И чтобы я оставил о себе на земле лишь память тирана!… Им мало того, что неудобный или бдительный человек, отчаявшись в своей пользе, удалился; одно его существование является для них предметом страха, и, помимо своих коллег, они задумали во тьме отнять

у него вместе с жизнью право защищать народ.

«Они задумали во тьме…» Слова, слова, слова… Все – пустое… Хотя удивительно – эти слова, это начало его речи чуть ли не «слово в слово» совпадают с моим еще непрочитанным завтрашним докладом «О внешнем и внутреннем положении Республики». Увы, как только что сказал Робеспьер, – нелепость этого слишком очевидна… Придется все переписывать, но если Робеспьер защищает себя, я буду защищать его от него самого. Все-таки не хочется так сразу уходить «с позором, оставив о себе память тирана…».

– О, я без сожаления покину жизнь! У меня есть опыт прошлого, и я вижу будущее! Может ли друг родины желать пережить время, когда ему не дозволено больше служить ей и защищать угнетенную невинность! Зачем оставаться жить при таком порядке вещей, когда интрига постоянно торжествует над правдой, когда справедливость – это ложь, когда самые низкие страсти, самые нелепые страхи занимают в сердцах место священных интересов человечества?

(«Право же, невелика заслуга расстаться со злосчастной жизнью, в которой ты обречен прозябать как соучастник или бессильный свидетель преступлений…»)

– Я видел из истории, что все защитники свободы были подавлены клеветой; но и угнетатели их тоже погибли!… Нет, смерть – это не вечный сон!… Граждане, сотрите с могил это начертанное святотатственными руками изречение, набрасывающее траурный креп на природу, приводящее в уныние угнетенную невинность и оскорбляющее смерть; начертайте на могилах лучше такое изречение: смерть – это начало бессмертия!