На воре шапка горит - Александр Преображенский

— Ну и что, там все другие следы и только один на наш похож. Очень — очень. А мы с Васькой там не катались.

— Только у вас такие шины, да?

— Нет, ну не только у нас, конечно. Но все равно. Может, и наш, потому что очень — очень.

Митя положил шланг под яблоньку и повернулся к Таське, несколько секунд смотрел на нее молча, потом сказал тихо и спокойно:

— Ладно, Тась, может, и ваш. Только его не зараевские увели, а если и зараевские, то все равно не те, на которых вы думаете. Не мои друзья, и я это докажу. Все, спокойной ночи.

Он отвернулся и пошел отключать воду, а когда вернулся, сматывая шланг, Таськи уже за малиной не было.

„Зато я ей спокойной ночи пожелал, а она мне нет, — подумал Митя, — с ее стороны тоже невежливо“.

На самом деле спокойной ночи для себя он не ждал. Скорее, наоборот, Митя готовился провести ее с пользой и вне постели. Правда, планы его после разговора с Таськой несколько поменялись, но все равно ночи еще надо было дождаться. И даже не просто дождаться, а опять „перележать“ бабушку.

Да, у него уже намечено серьезное дело. Только и это еще не все. Он снова надеялся увидеть Алену. Для этого необходимо, чтобы бабушка угомонилась поскорее.

Как назло, Любовь Андреевна в этот вечер, даже несмотря на новое потрясение от Митиного пленения, была просто в отличной форме. Она убирала со стола, напевая не самым сильным голосом какие — то песни из забытого прошлого. Потом долго смотрела телевизор и одновременно читала. Заводила с Митей разговоры о завтрашнем приезде родителей. Собственно говоря, этим будущим фактом и объяснялся душевный подъем и прилив физических сил Любови Андреевны. Конечно, она всегда радовалась приезду дочери, а тут еще и близилась помощь в решении новых проблем — снятие с плеч груза ответственности за беспокойного внука.

Митя ушел к себе в комнату в половине одиннадцатого, а бабушка, похоже, не собиралась ложиться. Телевизор бормотал по — прежнему, свет пробивался в щелочку двери, и только за окошком желанная Митей темнота ночи полностью вступила во владение миром, Митины мысли вертелись вокруг событий прошедшего дня, он считал его на редкость удачным. На такое быстрое продвижение по пути расследования преступлений он еще с утра даже и не рассчитывал. Но если так пойдет, глядишь, и вправду он сумеет доказать невиновность своих друзей до предстоящего дня рождения. Хотя вряд ли. Остался ему всего один день и две ночи, эта и следующая. В любом случае он уже не мог не спешить.

Митя опять глянул на светящуюся у косяка щелочку, мысленно чертыхнулся и, отвернувшись к стенке, вперился в тьму. Глаза нельзя закрывать — уснешь, а темнота и так помогает видеть все, о чем думаешь. И он сразу увидел Алену. Увидел такой, какой она была, когда они прощались прошлой ночью. Он вдруг вспомнил, как ее ладонь взъерошила ему волосы на макушке, и сердце сжалось, захватило дух. „Господи, когда же она ляжет!“

Бабушка легла далеко за полночь. Так казалось Мите, но до конца он все же не был в этом уверен, потому что, лежа во тьме, потерял чувство времени. Еще какое — то время он дожидался ее протяжного храпа и повторил все в точности, как и прошлой ночью.

Он знал, что уже опоздал. Что с Аленой ему нынче не встретиться, и все равно не мог заставить себя не спешить, не бежать через поле в мокрых кроссовках после перехода через реку, задыхаясь, спотыкаясь, но не останавливаясь ни на мгновение.

Остановился Митя только на краю карьера. Так и есть, никаких отблесков костра. И все же он опять побежал прямо через песчаную яму и так до самой воронки. Нет, к сожалению, он не ошибся. Костер погас, только под одной из головешек алеет полоска, как воспоминание о пламени — тлеют последние угольки.

Митя вернулся в карьер, оставалось лишь сделать задуманное. Глупость, конечно. Наверное, не стоило тащиться сюда из — за этого. Вот только если он это не сделает, то не сможет вообще заснуть ни сегодня, ни завтра. Дура Таська, все из — за нее. Сам бы он никогда так не подумал, вот натарахтела!

Митя чувствовал себя неловко, даже стыдно за свои намерения. „И все же так будет лучше, — уверял он себя. — Появится еще один аргумент“. Об ином исходе предприятия Митя запрещал себе мыслить. Вот же дура эта Таська!

Он опять не взял фонарик, а тот бы очень пригодился ему сейчас в заваленной хламом части карьера. Приходилось двигаться чуть ли не на четвереньках, ощупывая дорогу руками, как назло, и луна низко, не видать ее за высокой отвесной стенкой. Лист шифера он тоже искал на ощупь, с трудом оттащил его в сторону. „Прикопали они его, что ли? Зачем?“

Перед Митей открылась пустота входа в пещеру, которую он пронзил вытянутой рукой. Так он двинулся дальше, ничего не видя и маленькими шажочками. „Как Ленин с огорода“, — невольно подумалось ему, и стало смешно. Митя даже хихикнул. Все равно он споткнулся, как всегда случается в полной темноте, сколько ни щупай дорогу руками или ногами. И больно споткнулся голенью о край ящика. Но эта боль отдалась в его душе радостью, потому что он понял, что дошел уже до стола.

— А по — другому и быть не могло, — произнес Митя вслух, усаживаясь на стол — ящик.

Он в это верил, он это знал, он не сомневался, но не мог не проверить после последнего разговора в огороде. Вот дура — Таська.

Зато теперь Мите стало почти хорошо, вот только Алены он так и не увидел. „А вдруг она еще не спит?“ — неожиданно подумал он. И тут же решил, что спешить в постель ему ни к чему. Бабушка легла поздно, проснется не скоро. Сам спать он абсолютно не хочет, значит, можно и прогуляться. И тут же он направился к выходу, смутно светлевшему в черноте мрака пещеры. С полпути он вернулся и обошел вокруг ящика — стола, еще два раза споткнулся о ящики — стулья. Все, теперь он на все сто уверен, что мотобайка здесь нет. Со спокойным сердцем Митя покинул „логово“.

До Зараева от карьера около полутора километров. Из них метров пятьсот по проселку мимо забора зверофермы, остальное шоссейкой. На этом пути Митя не встретил ни единого человека. И это в пятницу, когда многие уже выезжают за город. Неужели так поздно? Он по — прежнему не ориентировался во времени.

Зараево встретило его темными окнами. Действительно все спят. Только в большом, по сравнению с другими домишками, пятиэтажном доме светилось одно — единственное окно. И вообще освещения было маловато. Фонари на улицах стоят, но не горят, только вдали за домами какое — то неясное сияние в районе центральной зараевской площади, скорее всего это витрина магазина. Туда Митя еще придет, но сначала он хотел отыскать дом Алены.

В темноте это оказалось не таким уж простым делом. Глаза у Мити привыкли, да и Луна таращилась всем ликом на Землю, но мир удивительно изменился под ее холодным приглядом. Митя с трудом узнавал улицу, отыскивая знакомые детали — колонка, пожарный ящик с песком, „дорожный полицейский“ асфальтовой волной поперек улочки. Значит, уже где — то близко.

Нужный дом Митя узнал по скамеечке у неотличимого от других в ночи безликого забора. Здесь их компания обычно задерживалась на пару минут, прежде чем Алена, попрощавшись, заходила в маленький дворик. Сейчас дом тоже спал. „А может, она — то и не спит“, — вопреки очевидному, продолжал противиться Митя.

Оглядевшись и никого так и не увидев, он расхрабрился настолько, что осторожно отворил калитку и проскользнул во двор тихой тенью. По едва заметной в лунном свете дорожке прокрался до крылечка и пошел все так же крадучись вокруг дома. „Хорошо, что у нее нет собаки“. Скоро он оказался под первым окошком с закрытыми створками, но открытой форточкой, оттуда вырывались приглушенные рокочущие трели, вроде тех, что он слушал ночами из комнаты бабушки, только у нее все — таки позабористей.

„Не она, — решил Митя, — не может быть, чтобы она“. И пошел дальше.

Еще окно. Одна створка приоткрыта, так что можно, не задев раму, просунуть руку вовнутрь. Здесь храпа не слыхать. Вообще ничего не слыхать. Тишина. Митя тожг затаился и впервые подумал, зачем он сюда пришел'/ Ясно ведь, что в окно он не полезет. Разбудить Алену? По какому праву? Или попробовать? А вдруг за этим окошком тоже спит не она? Надо хотя бы проверить.

Очень осторожно Митя пошире отодвинул створку окна. Вцепившись пальцами в выступающий над подоконником край оконной рамы, отыскал ногой приступочку на стене дома, другой ногой оттолкнулся от земли, подтянулся и выпрямился. Его голова оказалась прямо напротив открытого окошка, вот только все равно ничего не видать через занавеску. Удерживаясь на носочках, судорожно цепляясь дрожащими пальцами за раму, одной рукой он постарался приподнять занавеску, и это удалось, потому что она оказалась короткой. Сразу же увидел кровать, и на ней кто — то лежит. Темный холмик — и все. Может быть, и Алена, холмик — то небольшой, А может, и не она, может, у нее в семье еще есть другие некрупные.