Леонид. Время исканий - Виктор Коллингвуд

не нужен хлопок для клетчатки, жиры для глицерина. Не потребуется закупать за валюту централит. Второе важное преимущество: низкая температура горения, что в два-три раза увеличивает живучесть стволов орудий, особенно критичную для скорострельных автоматических пушек. Вы знаете сложности с созданием скорострельных малокалиберных зенитных орудий: этот порох резко упростит дело. И третье: стабильность горения, делающая его незаменимым для шашек реактивных снарядов. Целая перспективная отрасль зависит от этого вещества!

Сталин молча слушал, выпуская густые клубы дыма.

— … что касается его недостатков — у «дигликолевых» (нитрогликолевых) порохов баллистика заметно «садится» в сильный холод — примерно ниже −20…−30 °C: труднее воспламеняются, горят медленнее, падают давление и начальная скорость. В жару, наоборот, быстрота горения и пики давлений растут. Решить эту проблему несложно. Либо в зимних условиях надо увеличивать навеску пороха в гильзы, либо — разработать «зимние» таблицы стрельбы с поправкой на низкие температуры. Доклад окончил!

Сталин подошел к столу и выбил трубку о край тяжелой мраморной пепельницы.

— Так каков общий вивод специалистов? Нужен этот порох или нет?

— Выводы специалистов однозначны — дигликолевый порох нужен нашей оборонной промышленности. Особенно — для тяжелой артиллерии, зенитных автоматов и перспективных реактивных систем!

— Для крупного калибра вполне подходит баллиститный порох! — холодно и немного презрительно заметил Тухачевский.

— Баллиститный порох без централита дает сильный разгар стволов. А главное — для его производства нужны жиры органического происхождения. А у нас их для населения не хватает! — возразил я.

Началось жаркое обсуждение. Ворошилов поддерживал своего заместителя, остальные склонялись к моему мнению. Примерно через полчаса Сталин прервал дискуссию.

— Выводы ясны. Порох стране нужен. Товарищи военные не хотят мучиться с тэмпературными таблицами… но им придется их освоить. А сумеем ли мы тэперь раздобыть этот порох? Что конкретно делается в этом направлении, товарищ Брэжнев?

— Работа уже ведется по линии Спецотдела, товарищ Сталин. Используем новые возможности в Германии для получения доступа к технологии. Надеюсь на скорый результат.

— Хорошо. Держите Политбюро в курсе, товарищ Брэжнев! Ваш спецотдел полностью укомплектован? Нэ испытваете недостатка в кадрах?

— Пока нет, товарищ Сталин. С порохом, думаю, справимся. Однако порох, — тут мною была сделана намеренная пауза, — это далеко не все наши проблемы! Начинка снарядов и авиабомб не менее важна. Основное взрывчатое вещество — тротил, получаемый из толуола. И вот здесь, товарищи, у нас назревает катастрофа.

Все взгляды, включая тяжелый взгляд Сталина, мгновенно скрестились на мне.

— Наркомат тяжелой промышленности, вводя в эксплуатацию новые коксовые батареи на Магнитке и в Кузнецке, гонится за выполнением плана по металлу. Для этого применяется режим высокотемпературного коксования, свыше тысячи ста градусов. Да, это дает максимальный выход металлургического кокса, но при такой температуре летучие фракции каменноугольной смолы, содержащие ценнейший бензол и толуол, попросту «сгорают», безвозвратно теряясь. Выход толуола падает в три-четыре раза.

Взгляды присутствующих переместились с меня на Орджоникидзе, до того сидевшего с расслабленным видом.

— Получается абсурдная, вредительская картина! Мы строим новые заводы, чтобы дать армии больше снарядов, и одновременно запускаем технологии, которые лишают нас сырья для производства взрывчатки! Каждый новый пуск такой коксовой батареи — это прямой удар по обороноспособности нашей страны!

Лицо Серго Орджоникидзе, до этого с вежливым вниманием слушавшего меня, побагровело.

— Товарищ Брежнев, вы не понимаете! — горячо заговорил он. — Металл стране нужен как воздух! Каждая тонна чугуна — это танки, рельсы, станки! Мы не можем снижать темпы!

— А снаряды без взрывчатки — это просто чугунные болванки, Григорий Константинович! — немедленно ответил я. — То, что у вас сейчас происходит — это ведомственная разобщенность. Вас интересует план по чугуну, а за толуол вы не в ответе. И вот, пожалуйста — страна получает удар по обороноспособности.

— Серго, это правда? — подойдя к столу, с болью в голосе спросил Сталин.

Григорий Константинович замолчал, уставившись в стол.

Повисла напряженная тишина. Все прекрасно понимали суть происходящего: перед главой Наркомтяжпрома прежде всего ставили задачу по выплавке чугуна и стали, а показатели выхода химического сырья оставались в тени. Разумеется, ради плана по стали Орджоникидзе готов был на все. Тот же самый Сталин его и подхлестывал: давай металл! И «товарищ Серго», как и все мы, ради главного жертвовал тем, что считал второстепенным.

Надо бы ему помочь выйти из этого затруднения. Он мужик-то неплохой

— Товарищи, — примирительно произнес я — проблему можно решить. Проекты коксовых батарей нужно немедленно пересмотреть. Они должны быть универсальными, способными работать и в высокотемпературном, и в среднетемпературном режиме. Да, при температуре в восемьсот-девятьсот градусов выход кокса будет чуть ниже, но выход толуола и бензола возрастет многократно! Мы должны иметь возможность маневра, в зависимости от того, что сегодня важнее стране — кокс или тротил!

Серго хотел что-то возразить, но Сталин, до этого молча слушавший меня, едва заметным движением руки остановил Орджоникидзе. Переведя взгляд с моего лица на наркома, он глухо произнес, обращаясь к своему помощнику:

— Запишите. Поручить Госплану и Наркомтяжпрому пересмотреть проекты коксовых батарей с учетом нужд химической промышленности. Обэспечить возможность работы в различных тэмпературных режимах. И доложить об исполнении!

Не успел уязвленный и раздосадованный Орджоникидзе опуститься в кресло, как фокус внимания сместился на Тухачевского.

— Раз уж зашла речь об оборонной промышленности, товарищи, — торопливо продолжил я, — не могу не упомянуть о нашей артиллерии. Вернее, о почти полном отсутствии планов ее развития! Известно ли Политбюро, что план опытных работ на текущий год, утвержденный товарищем Тухачевским, представляет собой опаснейшую авантюру, подменявшую собой реальную программу перевооружения. В нем, по сути, всего две позиции: сомнительная универсальная пушка и десятки динамореактивных орудий конструктора Курчевского.

Слова мои падали в тишину кабинета, как удары молота по наковальне.

— Товарищ Курчевский носится со своими безоткатными пушками с тысяча девятьсот двадцать третьего года. Прошло десять лет. Целая декада, за которую страна потратила на его эксперименты миллионы. Товарищ Тухачевский во всем поддерживал товарища Курчевского. На недостаток финансирования ему жаловаться не приходится. Однако вменяемого результата его трудов нет как нет! За все это время ни один его образец не был доведен до ума. Сейчас он создает авиационную пушку. Может, пусть он сначала заставит ее стрелять, не разваливаясь в воздухе, прежде чем проектировать для флота чудовищные 305-миллиметровые орудия?

На холеном лице Тухачевского проступили красные пятна. Он выпрямился, и в его голосе зазвенел металл.

— Товарищ Брежнев не является военным специалистом и не понимает революционной сути