Киселевы: три брата, две сестры. Век ХIХ-й - Виктор Владимирович Королев

родился в Москве 24 апреля 1802 года. Начальное образование получил, как водится, домашнее. А потом старший брат Павел, без пяти минут генерал, вознамерился пристроить Николая в только что появившийся Ришельевский лицей. Это учебное заведение было открыто в Одессе, сам герцог де Ришелье пожертвовал гигантскую сумму на него. Ришельевский лицей стал вторым после Царскосельского, не каждому удавалось сюда попасть.

В первый же год существования приехал туда поэт Константин Батюшков, все помещения обошёл и написал директору Публичной библиотеки в Петербурге А. Н. Оленину, чей племянник учился здесь: «Лицей – в цветущем состоянии». А потом громогласно заявил: «Лицей есть лучшее украшение Одессы». Побывавший здесь чуть позже Александр Пушкин воскликнул:

– Как это мне напоминает мой лицей!

Но Николая Киселёва это не прельстило. Он вообще рос капризным ребёнком. То хочу, а то – не хочу. И в сани не сяду, и пешком не пойду. Избаловала мать своего младшего, что и говорить. У Прасковьи Петровны оба старших сына служат, оба побывали в страшной битве под Бородино, слава Богу, оба живы остались. Вымолила перед образами на коленях. Нет, младшенького армии она не отдаст, пусть лучше идёт грызть гранит науки. Не хочет в Одессу, пусть в Дерпт отправляется.

– Павлуша, хоть бы ты на него повлиял! – повторяла она старшему сыну, когда тот приехал домой на побывку.

И Павел призвал брата к ноге, сказал строго:

– Не хочешь делать военную карьеру – не надо. Никто не неволит. Но учиться в любом случае тебе необходимо. У тебя хорошие успехи по латыни. Хочешь на медицинский факультет?

Николай улыбался насмешливо. Однако на эполеты с царскими вензелями и флигель-адъютантские аксельбанты глядел с уважением.

– Хорошо, – кивнул миролюбиво Павел. – Тогда будешь изучать науку наук, философию. Пригодится в любом случае и в любом деле. Поедешь в Дерптский университет. А пока будешь готовиться, учить греческий и немецкий. Преподавателей я тебе уже нашёл, начинаешь послезавтра с утра. А я переговорю с Василием Андреевичем Жуковским, и мы напишем рекомендательное письмо Мойеру.

В 1817 году по указу Александра I был открыт Императорский Дерптский университет, что сразу и на долгие годы сделало город (ныне – Тарту, Эстония) крупным культурным и научным центром. В уставе университета написано: «Учреждён в Российской империи для общего блага, и потому университет принимает в студенты людей всякого состояния». Преподавание в университете велось на немецком языке.

Одним из лучших профессоров этого учебного заведения был Иван Филиппович Мойер – декан медицинского факультета. Он сам учился в этом университете, затем изучал медицину за границей. Вернулся, работал в военных госпиталях Дерпта. Получил степень доктора медицины, возглавлял кафедру хирургии, позже избирался ректором университета. Его учениками были Н. И. Пирогов, В. И. Даль и многие другие известные врачи.

Мойер женился на племяннице Василия Андреевича Жуковского, Марии Протасовой. А на другой племяннице Жуковского, Александре Андреевне, женился профессор словесности А. Ф. Воейков, который ещё в столице увидел немалые поэтические способности в Николае Языкове и посоветовал юноше продолжить образование в Дерптском университете…

– Кто это – Мойер? – спросил Николай, немало удивленный, как быстро и безоговорочно решается его судьба.

– Это один из самых уважаемых профессоров Дерптского университета. Кстати, учиться поедешь с весьма приятным и талантливым молодым человеком, Николаем Языковым, его рекомендует профессор Воейков, дальний родственник Василия Андреевича. Надеюсь, что мне не придётся краснеть за тебя…

Николай Киселёв и Николай Языков

Николай Языков, безусловно, был очень талантлив. Он сам себя называл «поэтом радости и хмеля, разгула и свободы». И оба Николая с первых дней учёбы в Дерптском университете сполна глотнули этой хмельной радости и вольного загула.

Невозможно сегодня знать подлинных проявлений этой свободы, свалившейся на малоопытных юношей. Но то, что дом профессора Воейкова был всегда открыт для них, и там их ждали карты, нескончаемые бутыли вина, это неоспоримо. Как и то, что любвеобильный хозяин дома познакомил двух новых студентов со всеми злачными местами Дерпта…

Складывается мнение, что Николаю Дмитриевичу Киселёву в жизни просто повезло. В двадцать лет он оказался в таком вертепе, что чудом не спился, как это случилось с Языковым. Затем было знакомство с Алексеем Вульфом – человеком весьма своеобразным и малосимпатичным в отношениях с женщинами. Но он хотя бы не был алкоголиком, так что можно считать, что это был шаг наверх для будущего дипломата. Потом – Пушкин и его друзья: Вяземский, Грибоедов, Мицкевич и другие. Это безусловный шаг вверх. Затем первые дипломатические успехи – наконец-то о грехах юности можно забыть. Дальше – всё лучше и лучше. Хотя нельзя сказать, что личная жизнь у него сложилась счастливо. Может, сказались годы разгульной юности в Дерпте?

«За очень необширные познания, которые приобретают воспитанники Дерптского университета, слишком много они теряют в нравственном отношении. История доказала, что безнаказанно человек не может противиться вечным законам естества природы. И даже Спарта, прежде знаменитая своими добродетелями, стала столь же славна своими пороками. Надобно побывать самому в таком корпусе, чтобы иметь понятие о нём. Несколько сот молодых людей всех возрастов от семи до двадцати лет заперты в одно строение, в котором некоторые из них проводят более десятка лет; в нём какой-то особенный мир: полуказарма, полумонастырь, где соединены пороки обоих. Всем порокам открыт вход сюда, тогда когда не принято ни одной меры для истребления оных. Воздух, заключённый в этих стенах, самые стены заражены…» (Из «Дневников» А. Н. Вульфа).

Дружба Николая Киселёва и Николая Языкова была, мягко говоря, странной. Поэт читал Киселёву свои стихи, объяснялся в любви и к нему, и к жене Воейкова, оба много пили и… совсем не учились. Киселёв вернётся домой со степенью кандидата в студенты, а Языков промучается в Эстляндии целых семь лет. И будет писать другу в Москву пронзительные строки:

Скажи, как жить мне без тебя?

Чем врачеваться мне от скуки?

Любя немецкие науки

И немцев вовсе не любя,

Кому, собою недовольный,

Поверю я мои стихи,

Мечты души небогомольной

И запрещенные грехи?

…

Мелькали быстро дни мои:

Я знал не купленное счастье

В раю мечтательной любви

И в идеальном сладострастье;

Но я предвижу, милый мой,

Что скоро сбудется со мной.

Живя одним воспоминаньем,

Я лучших дней не призову, —

И отягчит мою главу