Праздник цвета берлинской лазури - Франко Маттеуччи

— Надо сейчас же их вырвать и сжечь. Наверняка они ядовитые!

Умберта терпеть не могла, когда садовник проявлял тупую крестьянскую упертость. Как можно не радоваться появлению этих чудных цветов из дальних краев? Может, очаровательные колокольчики хотят отметить их с Замиром встречу? Их как раз четыре, именно столько раз они с Замиром этой ночью занимались любовью. Вдруг после каждого раза вырастает по цветку? Тогда через несколько дней все лужайки на вилле зарастут голубыми колокольчиками. Умберта лукаво улыбнулась. Уже не девочка, но и не зрелая женщина, она чувствовала себя гораздо уверенней. Утаптывая траву босыми ногами, сверкая глазами цвета берлинской лазури, Умберта дышала полной грудью и не желала сдаваться:

— Что за глупости вы говорите, Альфонсо! Посмотрите, какие прелестные цветы!

Альфонсо нахмурился и пробормотал:

— Это недоброе дерево. Притащило с собой разные африканские яды. Рано или поздно кому-нибудь да навредит, да поздно будет. Я-то бы с ним живо разобрался.

«Альфонсо на все способен. Эти крестьяне прямо излучают животную жестокость», — подумала Умберта, глядя на морщинистое лицо садовника. Альфонсо вскочил на велосипед и поехал прочь, прибавляя крепкое словцо к каждому нажатию на педаль. «Вот уж достала эта работенка. Зудит, как фурункул. И времена уже не те. И седло задницу натирает».

Безымянные, прекрасные и порочные, цветы прожили всего пару часов. Последним напоминанием о них стало голубое облачко дыма, печально растаявшее за спиной баобаба.

В утренней прохладе работа на стройплощадке закипела. Кисти забегали по кропотливо изученным маршрутам, прочерчивая белые, желто-золотистые, голубые, черные, лазоревые полосы.

Руджери в неистовстве носился туда-сюда, вникая в каждую мелочь, махал руками, раздавал упреки и затрещины.

Когда появился Джанни Дженнаро, знаменитый неаполитанский пиротехник, низенький волосатый толстяк в измятом костюме, Руджери остановил работу и представил его своей команде с такой помпой, будто тот был по меньшей мере Александром Македонским:

— Этот человек — величайший в мире создатель фейерверков. Именно он осветит наши декорации вспышками молний и раскатами грома.

Каробби с благоговением пролистывал рисунки с изображением разных эпизодов из проекта своего невероятного шоу. Пылающие купола, раскаленные добела водопады, падающие башни, цветки с голубыми лепестками, желтые и красные карусели, ракеты, разрывающие небо и рассыпающиеся золотистыми звездами, свистящие птицы, — все в едином ритме, стремящемся к торжественному финалу.

Неаполитанский акцент и картавость Дженнаро лишь добавили экспрессии его рассказу о фейерверках, которые он воспринимал как произведения высокого искусства. Пиротехник называл их то огненными эскизами, то вспышками образов, то разноцветными молниями и завершил свое повествование фразой, которую наверняка подготовил заранее и использовал в ответственных ситуациях:

— Своими кометами я окрашиваю ночь.

Каробби не устоял перед очарованием господина Дженнаро, достойного представителя существующей с 1872 года пиротехнической мастерской, и устроил обед в его честь.

Умберта и Замир провели этот вечер вдалеке от всех, на башне виллы, откуда открывался прекрасный вид на всю территорию поместья, и фонари, окружавшие накрытые в саду столы, казались маленькими светлячками. Когда в небе голубой звездой зажегся первый фейерверк, кот шмыгнул под огромный сервант XIX века из светлого ореха. На белом сервизе от Ричарда Джинори отпечатались цветные отблески вспышек, порох уничтожил тучи мушек, сорока-воровка, любопытная дурища, оказалась в эпицентре урагана и оставила там немало перьев. Сверчки, кроты, филины попрятались, и только маленький лисенок в изумлении наблюдал за концом света.

Сверху, из убежища Умберты и Замира, казалось, что фейерверки вырастают из таинственных черных глубин. Они без устали занимались любовью. Ими руководила не только страсть, но и логика, разум. С каждой секундой они все лучше узнавали друг друга и возводили, кирпичик за кирпичиком, здание любви. Казалось, что их тела хотят оставить друг на друге неизгладимые, нестираемые отпечатки, которые никто не сможет вывести или уничтожить.

Среди искр и огней, синхронно с последним вздохом блаженства, в небе замерла завершающая праздник звезда и растаяла, как шипучая таблетка.

Гости разошлись, только официанты собирали в саду тарелки, и ночные бабочки кружили возле фонарей.

Руджери вернулся в комнату, которую все еще делил с Замиром. Он был порядком пьян. Упав в кресло, архитектор уставился на спящего Замира. Внезапно он понял причину своей болезненной влюбленности. Ни один юноша из всех, кого он знал, не излучал такого очарования, как Замир: его кожа светилась. Он был похож на новорожденного ребенка, лежащего в колыбели. Растроганный Руджери захотел приласкать юношу и подошел к постели. Взгляд скользнул по ногам, выше и замер. Замир был возбужден, и этого Руджери ожидал меньше всего. Архитектор осторожно потрогал источник своего недоумения: он напряженно пульсировал. Руджери едва не лишился чувств. Голова закружилась: то ли от потрясения, то ли от выпитого, и он покачнулся.

От шума Замир проснулся, открыл глаза и сразу же свернулся клубочком, пытаясь скрыть эрекцию от Руджери. Архитектор сурово посмотрел на юношу, как учитель, обнаруживший серьезную ошибку, и прошипел:

— Это еще что за новости? Какого черта, я спрашиваю?!

Замир напрасно пытался укрыться от гневного взгляда Руджери. Тот грозно навис над постелью и завопил:

— Эта шлюха Умберта! Она окрутила тебя, как последнего олуха!

Напуганный, смущенный Замир робко поглядывал на него, как мальчишка, пойманный на месте преступления. Потрясая кулаками, Руджери сорвался на визг:

— Ты влюбился в нее? Отвечай, мать твою!

Его седеющие волосы встопорщились, губы скривились в горькой гримасе.

— Ты влюбился в женщину?!

Такого предательства он не смог бы простить никогда. Замир, понурив голову, молчал. В отчаянии Руджери снова упал в кресло. В его мозгу алкоголь, гнев, тоска, боль и страх потерять Замира смешались в одно. Искоса глянув на его нежное, молодое лицо, Руджери гневно вспыхнул, вскочил с места, повернулся, спустил штаны и встал в позу, которую подсказывали обстоятельства.

— Давай!

Замир, как зверь в клетке, загнанно, с ужасом посмотрел на него.

— Давай же! — повторил Руджери.

Страх заставил Замира подчиниться. В последний раз он позволил событиям разворачиваться по сценарию Руджери. Неуверенно, смущенно Замир проник в своего мучителя, применив оружие, которое никогда не собирался использовать против него. В этой жестокости их любовь закончилась, погибла навсегда.

В расстроенных чувствах Руджери поднялся ранним утром. Он терпеть не мог, когда события выходили из-под его контроля. Без определенной цели архитектор мчался по шоссе в своем красном «порше», на бешеной скорости пытаясь угнаться за тенью Замира. Образ юноши ускользал от него, черты его лица стирались, бегущий асфальт заслонял влажные глаза с поволокой, оглушительный шум дороги раскалывал будущее. Руджери оказывался один на один со своим одиночеством.

Отношения с чересчур властной матерью, насмешливыми ровесницами и ненавистной супругой, на которой он женился по расчету, давно укоренили в нем уверенность в том, что женщины — главное зло в его жизни. Спустя годы после бесчисленных голубых увлечений Руджери захотел связать дальнейшую жизнь с одним человеком и выбрал Замира. Голова шла кругом, когда он думал об этом сейчас. Призрак любви, похищенной одной из этих мерзких женщин, вопил о мести. На скорости двести восемьдесят километров в час, под грустное завывание мотора, в сиренево-голубой заре Руджери осенило. В изначальный состав берлинской лазури в небольшом количестве входит цианид — ядовитейшая соль синильной кислоты. Достаточно добавить еще немного яда в краску, чтобы добиться губительного эффекта. На жуткой жаре этого лета Замир очень быстро умрет, отравленный испарениями берлинской лазури, которой окрашены глаза его женщины. Эта деталь изящно замкнула бы сюжет любовного романа. Руджери взглянул на себя в зеркальце заднего вида и криво улыбнулся мертвенно-бледному отражению, будто испугавшись этой убийственной мысли. Однако боль от измены, рассудок, затуманенный кокаином, привычка жить иллюзиями, эфемерными вспышками шоу, вполне могли подтолкнуть его к воплощению коварного замысла.

19

Около девяти утра красный «порше» влетел на стройплощадку. Руджери забегал среди декораций, обнюхивая каждый угол, как пес, метящий территорию. Углубившись в поиски неполадок, он то останавливался, то снова принимался кружить, сновать зигзагами взад-вперед. Рабочие, интуитивно почувствовав приближение грозы, замерли в ожидании. Внезапно Руджери накинулся на банки с берлинской лазурью, выстроившиеся, подобно оловянным солдатикам, у подножия храма Гименея, и стал пинками посылать их в воздух. Лазоревая краска смешалась с небесной синью, затопила настил, забрызгала наброски картин, плод кропотливой работы Замира. Голубки робко столпились в тени. Только Замир подскочил к архитектору и, схватив его за лацканы, закричал: