Ловкачи - Александр Дмитриевич Апраксин

– Что там делать? – спросил неохотно Савелов.

– Какая это такая? – спросил заинтересованный полковник.

– Точно ты не знаешь! Солистка русского хора.

– Ах, эта! Да, знаю. Но что же мы там делать будем? – повторил тот же вопрос полковник.

Огрызков слегка запел:

– «Пить будем и гулять будем, а коль сон придет, так и спать будем!»

Все рассмеялись.

– Нет, кроме шуток? – допытывался все дальше полковник.

– Она милая женщина, – пояснил ему Огрызков, – и с нею возможны чисто приятельские, хорошие отношения. Потом, у нее никогда скучно не бывает.

– Да застанем ли мы ее дома? Вот вопрос.

– После пяти всегда. До пяти она просит к ней не приезжать, а после – сколько угодно. Она нам споет что-нибудь. Да мы у нее, наверное, еще двух-трех подруг застанем и сами можем свой маленький хор устроить.

– Это идея!

– А как же насчет нашего вчерашнего решения? – спросил вдруг Савелов, обращаясь к полковнику.

Тот улыбнулся и сказал:

– Ничего не значит.

– Да в чем дело? – спросил в свою очередь заинтересованный Огрызков.

– Мы, видишь ли, – пояснил ему полковник, – решили вчера учредить новое общество.

– Какое общество?

– Общество, или, вернее сказать, клуб под названием «Благоразумная расточительность и относительная трезвость».

– Как, как?

Полковнику пришлось повторить. Огрызков хохотал от новинки и был в восторге.

– Ну, там и трезвость относительная, – сказал он, – и расточительность может быть благоразумною.

IX. Планы Савелова

Марфа Николаевна была солисткою русского хора и пользовалась особым расположением одного богатого семейного старичка, который к ней мог заезжать только до пяти часов дня, то есть в такое время, когда находился ему предлог вообще бывать в городе.

Тем не менее ходили слухи, что денег для предмета своих ухаживаний он не жалел и давал ей не только раз навсегда аккуратно выплачиваемую ежемесячную пенсию в количестве пятисот рублей, но еще и не отказывал в подарках.

Занимала она целый домик-особняк в переулочке, прилегающем к людной улице, и жила, ни в чем себе не отказывая.

Когда к ней внезапно нагрянула компания, она сама вышла в переднюю и, увидав Огрызкова, которого знала уже давно за человека добродушного, приняла и друзей его очень весело.

– Вы только извините нас, – сказала она, смеясь, – мы сидим за обедом. У меня собрались сегодня все свои.

– Стало быть, добрые знакомые? – не совсем точно понял ее Сергей Сергеевич.

– Нет, по крайней мере, не все, – ответила она. – У меня родные.

– Мы, может быть, не кстати? – спросил Степан Федорович Савелов.

– Напротив, я очень рада.

Из обширной передней перешли в зал с колоннами. Дом напоминал старые помещицкие городские особняки. За большим обеденным столом, поставленным посреди комнаты, сидела компания, в которой преобладали женщины. Двух из них, впрочем, знал Огрызков по хору. Одну из них прозвали Ромашкой, потому что она пила с такою легкостью всякое вино, будто оно было не пьянее ромашки. Другую же прозвал он сам Кисой, по сходству ее манер с нежащейся кошечкою.

Затем тут сидела уже немолодая и даже с сединою брюнетка, видимо когда-то очень красивая; еще одна бабеночка, похожая на портниху, и два кавалера: совершеннейший старик с бритою бородою и с усами, белыми как серебро, и юнец, вольноопределяющийся пехотного полка, мальчик некрасивый, весь в прыщах и неуклюжий до того, что не знал – встать ли ему при входе военного гостя или продолжать сидеть.

– Руки по швам, – скомандовала шутливо Марфа Николаевна и тем выручила обе стороны из неловкого положения.

Гости остановились в поклоне перед обществом, а общество разглядывало их, видимо думая: «Неужели нам помешают?»

Но и тут Марфа Николаевна нашлась: она громко сказала:

– Господа, прошу без церемоний. Кто желает кушать, милости просим к столу, у меня сегодня пельмени. А кому не угодно, пожалуйте в гостиную.

Полковник и Савелов перешли в следующую комнату, где тотчас же удобно расположились на диване и закурили.

Огрызков остался.

– Чудная вещь пельмени! – воскликнул он с такою искренностью, что даже Киса обратилась к нему с предложением:

– Садитесь в таком случае и покушайте с нами.

Ему дали место между Кисою и хозяйкою дома.

– Но я прямо из-за стола, – отнекивался он. – Правда, мы давно кончили завтрак и только потягивали коньяк…

– Тем более, – убеждала его и хозяйка дома, придвигая ему прибор.

Он кланялся через стол Ромашке, и та весело и радушно отвечала ему.

В доме замечалось довольство, и стол был накрыт обильно. Рябиновая и столовая водки закусывались икрою, ветчиною и еще какими-то копченьями. Миска с горячими пельменями была уже подана, и разливательною ложкою вооружилась старуха брюнетка.

– Вот так, Саша, займись-ка ты хозяйством, – одобрила ее намерение Марфа Николаевна.

Та что-то проговорила по-французски, видимо желая щегольнуть перед гостем. Но все почему-то расхохотались.

– Ну, уж зажаргонила! – сказала Марфа Николаевна. – Помешана она у меня на парле франсе.

– Что ж тут удивительного? – отозвалась старуха.

Но Огрызкову уже налили водки, и обе его соседки, одна справа, другая слева, тянулись чокнуться с ним.

Через минуту он добросовестнейшим образом уписывал наравне со всеми остальными пельмени.

– Перчику бы, вот только что! – сказал он.

Киса ему поперчила пельмени, но слишком усердно, и снова поднялся хохот. Каждое слово возбуждало здесь, в этом непринужденном обществе, смех. Только старик и юнец вольноопределяющийся перешептывались между собою, что не мешало им поминутно чокаться: старик очищенной, а юнец сперва рябиновкой, а потом даже уж портвейном.

Портниха не ела.

Она жеманилась и уверяла, что луку не переносит. Это возмущало Марфу Николаевну, и она не без раздражения несколько раз повторила:

– Пельмени без луку не делаются, я, по крайней мере, еще никогда не видала.

Из гостиной пришли смотреть, как уписывает Огрызков.

– Присоединитесь, – еще раз предложила им Марфа Николаевна.

И полковник и Савелов молча поклонились, но не сели.

За пельменями последовали рябчики, и вскоре все встали из-за стола. Старик и вольноопределяющийся совсем куда-то исчезли; остальное же общество собралось в гостиной. Появились на столе фрукты, потом черный кофе и две бутылки: одна с коньяком, другая с бенедиктином.

Старая брюнетка хватила рюмку и ушла в зал. Через минуту оттуда раздались звуки вальса из «Мартина-рудокопа».

Мотив, заигранный, но все же прекрасный, еще нравился. Компания воодушевлялась. Некоторые пошли туда.

Одна портниха держала себя глупо и все время жестикулировала перед лицом своими чрезвычайно грязными руками. Она всем надоела и только одна во всем обществе этого не замечала.

Киса жмурилась, посасывала виноград и все больше завлекала Огрызкова. Он потянулся чокнуться с Марфою Николаевною и многозначительно проговорил:

– Благодарю вас.

– За что?