Магия обреченных - Варвара Клюева

Она совсем – ну, нисколечко! – не рассердилась, когда Хайна, завороженная чудесным превращением всадника в красавицу, не сразу откликнулась на ее доброжелательное обращение. Жестом предложила девочке сесть на удивительную скамью – огромную, с мягким и упругим сиденьем, с блестящими столбиками по углам, с диковинными блестящими шарами, венчающими столбики, – а потом просто спокойно стояла и ждала, пока девочка справится с оторопью и сможет говорить. А когда Хайне удалось наконец разлепить губы и назвать себя, Алмель не стала брать нить разговора в свои руки по праву старшей, не начала задавать вопросы или излагать то, о чем считала нужным поставить девочку в известность. Нет, добрая волшебница действительно хотела говорить на равных и первым делом поинтересовалась, не хочет ли Хайна о чем-нибудь спросить или что-нибудь сказать ей.

Хайна хотела, очень хотела. Вопросов, накопившихся за время путешествия, было так много, что они мешались в голове, путались друг с другом и застревали на выходе, точно илшиги, столпившиеся в воротах. И получилось так, что Хайна, наверное, минуты две или три сидела с открытым ртом и молчала, чувствуя себя ужасно глупой и несчастной. Правда, Алмель по-прежнему не проявляла признаков раздражения, взгляд ее оставался ласковым и понимающим, но сколько же можно испытывать ее терпение? Наконец девочка кое-как исхитрилась вытолкнуть наружу первый попавшийся вопрос – наверное, самый глупый, какой только можно было придумать:

– Что значит скучать по кому-то, милостивая госпожа?

Если вопрос и удивил или насмешил волшебницу, то она этого никак не показала – ответила серьезно и толково, стараясь выбирать понятные слова:

– У каждого из нас обычно есть кто-то, кто нам нравится, с кем нам хорошо, кого мы любим. Часто это наши родные или просто дорогие нам люди, иногда – зверь или птица, а иногда даже – вещь или место, к которым мы особенно привязаны. Если приходится расставаться с ними, нам становится грустно, мы тоскуем, порой плачем и хотим поскорее вернуться. Это и называется скучать. Я, например, часто скучаю по маме и младшей сестре, по нашим птицам-жданкам, по дому. У тебя там, в горах, наверное, тоже остался друг, которого тебе будет не хватать?

От этого объяснения, простого и понятного, от участливого вопроса, прозвучавшего под конец, Хайна ощутила такое стеснение в груди, что снова не смогла говорить. Чувства переполняли маленькое сердце и били через край. Восхищение волшебницей, ее красотой, манерами, чуткостью. Благодарность к ней – за бережное отношение, за неподдельный интерес к такому неловкому, непривлекательному и невежественному существу, за готовность отвечать на вопросы подробно и обстоятельно, за умение объяснять так, что не нужно ничего уточнять и переспрашивать, даже если слышишь какое-то слово впервые. (Хайна до сих пор не знала слова «друг», но легко угадала его значение.) Обида и боль – от понимания, что в целом мире нет человека, который стал бы скучать по Хайне. Горькая и необыкновенно сильная тоска – по Аине. Робкая надежда – а может быть, Алмель захочет стать ее новым другом? Злость на себя – за эту глупую надежду («Нашла о чем мечтать, дурья башка! Кто она и кто ты?»), за неуместные слезы, наполнившие глаза, за мучительную неспособность ответить на простой вопрос.

В конце концов страх, что Алмели сейчас надоест ждать и она уйдет, помогли Хайне собраться и ответить:

– Раньше была Аина. Больше у меня никого нет… – И она, к своему ужасу, расплакалась.

Но Алмель – несравненная, непостижимая, невозможно добрая волшебница Алмель – даже теперь не выказала ни отвращения, ни неприязни. Напротив, она шагнула к Хайне, присела на корточки, так что их глаза оказались на одном уровне и попросила:

– Расскажи о ней.

И тут Хайну точно прорвало. Слова и слезы, так долго удерживаемые внутри, мешаясь и мешая друг другу, хлынули наружу потоками. Впервые девочка говорила об Аине не таясь. О том, какой она была необыкновенной – смелой, умной, доброй, ни на кого не похожей. О том, как они уходили в горы и подолгу, иной раз по две луны кряду, жили там вдвоем. О том, что Аина никогда не сердилась, не кричала, не запрещала болтать и задавать вопросы. О долгих вечерах у костра, когда Аина брала ее, Хайну, на руки и рассказывала девочке дивные истории. О трудных днях, когда Хайну одолевала хворь и Аина заворачивала ее в кокон из бесценной сайлаховой шерсти, укладывала в какой-нибудь неприметной пещерке, а сама собирала целебные травы и люань, готовила настои и питательные отвары, шептала над больной чудные присказки, укачивала на руках…

Алмель вдруг стремительно встала. Если бы Хайна не была так увлечена рассказом, ее наверняка поразила бы перемена, произошедшая с девушкой. Мягкий спокойный свет, которым мерцали черные глаза, сменился возбужденным блеском, смуглые скулы расцветились темно-розовыми пятнами, длинные, красиво вырезанные губы напряглись и собрались в узел. Но Хайна пребывала в плену собственных воспоминаний и ничего вокруг не замечала.

Она рассказывала о необыкновенной ловкости и находчивости Аины, умевшей справиться почти с любой бедой: отыскать среди голых камней пищу и укрытие от непогоды; развести костер, не имея ничего, кроме пары невзрачных камушков и пучка подмокшей соломы; вскипятить на этом костре воду в плоской раковине лича и приготовить целебный отвар, помогающий хоть от ушибов, хоть от укусов, хоть от мозолей…

– А еще она умела разговаривать со зверями. Правда! Все думали, что она приносит в дом много шерсти, потому что Дар позволяет ей незаметно подкрадываться к спящим сайлахам. Я тоже сначала так думала и очень боялась, что сайлахов что-нибудь случайно разбудит – ветер, упавший камень, птичья тень, – а Аина не успеет убежать. Я слышала от других родичей, что рано или поздно это случается с любой стригуньей, даже с самой одаренной, и тут ничего не поделаешь. Поэтому, когда Аина уходила на их поляну, я сжималась в комок, боялась пошевелиться, так мне было страшно, вдруг она не вернется. Один раз ее не было очень долго. Я расплакалась и плакала так сильно, что вся опухла. А потом Аина вернулась, увидела мое лицо и спросила, что стряслось. Я не хотела рассказывать, потому что, если говорить о смерти вслух, можно ее накликать, но Аина обо всем догадалась сама. И сказала мне, что сайлахи никогда ее не тронут, потому что она не обкрадывает их спящих, оставляя только голую шкуру, которая почти не защищает от холода, а договаривается с ними. Оказывается, сайлахи не любят, если шерсть отрастает слишком длинной, потому что тогда она сваливается и цепляется за всякие острые выступы, в ней застревают колючки и мелкие палочки с камушками, а это неудобно, иногда даже больно. Аина объяснила им, что собирается ухаживать за их шкурами, подстригать, вычесывать колтуны и всякую гадость, и они очень обрадовались. Позволили ей приходить к ним когда угодно. Она говорила, что они перекатываются по земле, подставляя ей то спину, то бока, то живот, и при этом ворчат от удовольствия. А еще…