Автостопщик - Алексей Исаев

У него возникло отвращение.

Девочка развернулась и пошла в другой конец подвала.

«И это я должен есть?! – далее поток дум переполошился. – Где этот урод? Пусть сам жрёт это, – он мысленно злился, что попал в эту ситуацию и был беспомощен. – Господи, куда ты смотришь? И за что мне такое наказание? Человеку даже не дадут спокойно, как он этого хочет, умереть. Нет, без проблем, нельзя обойтись. У-ух-х-х», – Михаил ещё раз попытался выдернуть кольцо из стены. Тщетно. И чтобы над чем-то сорваться за не удачу, бубня что-то матерное, он рукой сбил лукошко.

Девочка, прижимавшая конечностями к груди железную тёмно-зелёную глубокую тарелку, в испуге выронила её, боязливо мотала головой. Её глаза говорили: нет, нет, не надо было этого делать. Она придвинула свободной ногой ему тарелку. Потом стала правым обрубком руки сметать лапки ближе к Михаилу.

Он, задумавшись, следил за её действиями. Его взгляд переместился на тарелку, дно её было чем-то испачкано.

– Как тебя зовут? – спросил Михаил, глядя в её красивые глаза, когда девочка закончила.

Она не ответила.

Бутылочка с какой-то жидкостью прикатилась к нему.

– У тебя есть имя?

Молчание.

– Сколько тебе лет?

Молчание.

– В доме ещё кто-то есть? Этот говнюк тут?

Девочка не ответила, села в кресло. Разглядывала его.

– Давно ты тут?

Она молчит.

– Ты что не можешь ответить? Глухонемая что ли? Или язык у тебя отсутствует? Или ты не понимаешь меня? Ты по-русски говоришь? Чёрт тебя побери, не молчи, ответь.

Девочка уставилась на него. Ни один мускул не дрогнул у неё на лице, когда его тон резко поднимался. Она, словно его не понимала. Или притворялась? А может, она и правда была глухонемой? Ну, даже если и так, всё же девочка могла дать ему об этом знать.

Девочка взглядом показала на лапки, как бы говоря: ешь.

Михаил ухмыльнулся.

– Издеваешься?! Я лучше с голоду помру, но эту гадость в рот не возьму.

Она развела конечностями, этот жест говорил: твоё дело.

– Какой сегодня день? Сейчас ночь или утро? – спросил Михаил.

Вместо ответа, девочка встала и направилась к лестнице.

– Не уходи, – крикнул он.

Она поднималась, смотря на него.

– Ты ещё придёшь? – поинтересовался он.

Молчание.

Дверь закрылась. (Каким образом она её закрыла?)

Вопросы, вопросы и ещё раз вопросы, а ответов на них НЕТ.

Девочка вернулась, когда прошло много времени. Сколько точно часов прошло, Михаил не знал. Но он обрадовался её появлению, это уже лучше, чем сидеть на голом цементном полу в полном одиночестве. Всё это время он желал, чтобы кто-нибудь ему подвинул мягкое кресло. Он даже не пробовал до него дотянуться, потому что не позволил бы долбаный ошейник.

На этот раз она ничего с собой не принесла.

Девочка села в кресло и уставилась на него.

– Ты одна дома? – поинтересовался Михаил, улыбнувшись.

Ответа – нет.

– Он тебе, кто? Папа?

Девочка, словно не слышала его, продолжая сверлить голубыми глазами пленника.

– Наверное, дядя, да?

Молчание.

– Или он тебе чужой?

Она слегка моргнула. Что бы это означало: ответ?

– Значит, эта..., – у Михаила чуть не вылетело грубое оскорбление, – он тебе – никто. Так?

Сидящая девочка в кресле на этот раз не моргнула.

Михаил задумался. Потом спросил:

– Я хочу тебе задать вопрос. Будь умницей, ответь на него. Твоё моргание, что это было, просто так или ответ. Если всё же ответ, моргни. Хорошо? Я жду.

Девочка лишь склонила голову на бок и больше ничего.

– С тобой тяжело общаться, – высказал он.

Девочка в испачканном белом платье встала и пошла к лестнице.

– Постой. Ты только что же пришла. Почему так мало со мной побыла?

Она молча поднималась по ступенькам. Вслед за ней «тащился железный банный лист», который на своём «языке» что-то рассказывал.

Спустя несколько минут, как только за девочкой закрылась дверь, в подвале потух свет. Стало темно. Отключили электроэнергию? Или дали понять, что пора спать? Если последнее, то на чём? На холодном полу? Да он же здесь, всё на свете простудит! И, к сожалению, ничего подходящего под лежанку вокруг него не оказалось.

Михаил понимал, что у хозяина этого дома отсутствует жалость, и вместо сердце у того холодный камень в груди. Но у девочки-то! Она же не такая, как он (или такая?). Взяла бы, да и принесла что-нибудь постелить на цементный пол, ну хотя бы какой-нибудь старый вонючий матрас, кусок старого паласа или кресло бы пододвинула, чтобы он смог на нём сидя уснуть. Увы, у неё почему-то отсутствовало человеческое отношение. Михаил же придерживался такого мнения, что оно у девочки где-то в глубине души затаилось и, наверное, по вине где-то шляющейся скотины, она не проявляет заботливость, возможно, она боится последствий, которые будут её ожидать после проявления инициативы. А может, девочка и вовсе считает Михаила за животное, которому не обязательна подстилка?

Он зевнул. Лёг на пол. Свернулся, как дитя в утробе матери. И стал петь всеми знакомую колыбельную песенку: «Спят усталые игрушки...»

Михаил почувствовал, как что-то медленно ползёт по его руке. Сначала он приоткрыл один глаз. Темно. Затем второй. Всё равно ничего не видно. Что-то продолжало двигаться. Напряг зрение. Не помогло. Глазам нужно время, чтобы они привыкли к мраку. Но ему хотелось побыстрее узнать, что там ползёт по руке. Он осознавал то, что перемещается по левой руке, явно насекомое (а возможно и нет). Теперь его глаза стали видеть во тьме.

Присмотрелся. Ничего. Он осмотрел руку со всех сторон, задрав рукав по локоть. Никого. Отодвинулся, в надежде увидеть то, что ползло, на полу. И там ничего. Приподнимаясь, стал отряхиваться, может, оно оказалось на одежде?

Его пальцы при касании чувствовали только материю, но не постороннее. Возможно, насекомое уже упало, подумал он и опустился на корточки. Взгляд его бегал по полу. Но ничего он по-прежнему не замечал.

«Значит, уже успело убежать».

Секундой позже: «А может, мне показалось?»

Ещё секундой позже: «Нет, точно ползло, я не мог ошибиться».

Михаил почувствовал, что на него кто-то смотрит. Ещё не обернувшись, он задался вопросом, кто же здесь может быть, кроме него, и как этот кто-то незаметно пробрался сюда (или этот, незримо здесь присутствующий, попал в подвал, пока блондин спал?)? Он поднял взгляд. Стал шарить им по мрачному помещению. Пока ничего не замечал. Что же такое происходит? Сначала ему кажется, что что-то ползло по руке, теперь же он почувствовал чей-то взгляд, а в итоге – ничего. Конечно, он мог и обмануться, но необъяснимое человеческое чувство, если оно ещё и развито, не раз помогало ему.

А в этот раз?

Может, ему всего лишь показалось? И не такое в жизни бывает. Тем более, темнота порой, способствует обману: кому-то мерещится, другим кажется, у третьих наваждение. Темнота многих пугает, отсюда страх, а когда страх в человеке поднимается, подобно дрожжам, главное, не дать ему мгновенно расти, как бамбук, не исключены галлюцинации.

Но Михаил был уверен, что его интуиция не подвела и на этот раз.

Тишина.

В подвале – темнота.

Его взгляд прыгал по помещению, в поисках наблюдателя. Он знал, ему это не показалось. Этот смотритель рядом, очень близко. На секунду Михаил подумал, что, вероятно, этим следившим за ним, была просто крыса. Это же нормально, когда в подвале водятся умные создания. Без них, обитания нулевых этажей зданий, это то же самое, что отсутствие запаха на свалке.

Тьма и тишина пробуждало в нём неприятное чувство. Оно было похоже на испытанное в детстве, когда ему шёл шестой год. Родители приобрели новенький шифоньер, а старый установили в его комнате. Старый шкаф, когда он стоял в спальне родителей, не наводил на него ужас и не смотрелся зловеще, а наоборот – пузатый, светлый, огромный, хороший.

Но как только старый шифоньер оказался в детской Михаила, то по ночам он становился другим.

Маленький Миша засыпая очень любил, когда кто-то из родителей, сидел рядом, пел ему колыбельную песенку или рассказывал или читал на ночь сказку, проснувшись тогда на следующий день, он радовался, что миновал пугающие предсонные минуты. И вновь забывал о старой мебели до без пятнадцати девять вечера. Даже тогда когда смотрел любимую передачу «Спокойной ночи малыши», он уже думал: «Сегодня пронесёт или снова придётся бояться, как бы кто-нибудь не вышел (или не выскочил) из шифоньера».

Разумеется, однажды маленький Миша признался маме, что этот шифоньер его пугает поздними вечерами, и тогда он долго не может уснуть или вдруг просыпается среди ночи из-за кошмарного сна или из-за того, что его что-нибудь будит. Он ей все свои страхи описывал (после приходилось и папе поведывать о них) до мельчайших подробностей, для пятилетнего возраста Мишенька был хорошим рассказчиком. Родители замечали его переживания по ходу рассказа, внимательно слушая, они понимали его страхи (но не так, как бы хотелось мальчику).