Пепел сгоревшей любви - Игорь Матвеев

— Сейчас принесу кофе, — объявила она и даже улыбнулась.

«Ну вот, много ли женщине нужно для счастья? — подумал я. — Всего пятьдесят баксов в день».

Света

Она подала сыну конверт с долларами.

— Когда… ну, когда все пройдет, позвони мне, — попросила она. — Сразу же, слышишь?

Сын молча кивнул, сунул деньги в карман — и вдруг ткнулся ей лицом в плечо.

— Мама, ты — прости меня, пожалуйста.

Она погладила его по волосам, чувствуя подступающий к горлу комок. Стараясь, чтобы голос не дрожал, проговорила:

— Иди уже, а то опоздаешь.

До звонка она не находила себе места. Бесцельно бродила по квартире, хватаясь то за одно, то за другое: принималась пылесосить истертый ковер, разбирать накопившееся на балконе барахло, мыть посуду. Но все валилось из рук.

Каждые двадцать — тридцать минут она бросала взгляд на часы: никогда в ее жизни время не тянулось так агонизирующе долго. Вот дизель прошел половину пути до Минска… вот он, наверное, где-то возле Дзержинска… вот, наконец, подходит к столице…

Слава позвонил около двух часов дня. Дрожащей рукой она взяла трубку и опустилась на диван, опасаясь, что ноги подведут ее.

По голосу сына она сразу поняла, что все в порядке. Сначала они назначили ему встречу на вокзале, у касс пригородного сообщения. Там к нему никто не подошел: видно, они проверяли, не привел ли он кого-нибудь. Потом перезвонили и велели идти на почтамт. Слава ждал долго: лишь полчаса спустя подошел тот самый «дерганый», которого сын видел раньше. Слава передал ему конверт. Тот даже не открыл его — видно, вымогатели был уверены, что обмануть их не осмелятся. Сунув деньги в карман и не сказав ни слова, он поспешно ретировался.

Кошмар окончился.

Она расплакалась — на этот раз от радости.

На следующее утро, неплохо выспавшись и более-менее придя в норму, она набрала номер Лемешонка.

— Саша, я готова.

— Хорошо. Сегодня у нас что, понедельник? Понедельник, как известно, день тяжелый. Давай начнем со среды. Послезавтра и приезжай. Надо так понимать, все проблемы улажены?

— Да. Еще раз спасибо.

— На здоровье.

— До свиданья, Саша.

— До среды. Жду тебя в восемь утра. Да, подожди, — спохватился он. — Валентина сделала дубликат ключа от входной двери. Сегодня она заедет к тебе после обеда и отдаст его. Будешь дома?

— Конечно, Саша.

Саша

Наступила среда.

— Ну, спасибо тебе, Валентина, — проговорил я, протягивая бывшей супруге три зеленые бумажки. — Все было очень вкусно.

— Ой, Саша, здесь же… триста, — растерянно сказала она.

— Где-то так, — согласился я.

— Но у меня не будет сдачи.

— Ладно, — я махнул рукой и великодушно объявил: — Премия.

Экс-жена просияла, сунула баксы в сумочку и поцеловала меня. Почти нежно.

— Ты, главное, когда менять будешь, смотри, где курс выше. А то побежишь в первый попавшийся обменник, — стараясь скрыть некоторое смущение от ее поступка, бросил я.

— Не побегу. Звони, если что, — добавила она с надеждой.

Увы, обрадовать ее я ничем не мог: вакансии сиделки в ближайшие полгода не предвиделось, и ей предстояло возвращаться в пыльный и скучный читальный зал центральной городской библиотеки. Но я все равно сказал:

— Само собой.

Когда она ушла, я задумался.

Мы прожили вместе почти пятнадцать лет. Была любовь, были жаркие объятья, страстные поцелуи… Был сын, который сблизил пас еще больше. С какого дня все пошло не так? Почему? С чего вдруг постель перестала быть для Валентины праздником, сделавшись обязанностью типа стирки или кухни, а поцелуи из страстных превратились в обычные? И с какой поры мелкие разногласия, заканчивавшиеся взаимными извинениями и раскаянием, начали становиться затяжными ссорами, сопровождавшимися угрюмым, напряженным молчанием? Откуда взялись упреки в нехватке денег, хотя человек может заработать лишь столько, сколько может?

Я ни разу не смог ответить себе на эти вопросы. Не смог и сейчас.

А через минуту послышался звук поворачиваемого в замочной скважине ключа.

Света

Прошли две недели ее работы сиделкой.

Она исправно ходила в магазин, готовила еду, делала влажную уборку, стирала, обмывала его тело. Сашка жмурился, как кот, когда ее нежные пальцы касались его кожи. Иногда он брал ее руку и целовал пальцы. Но она не чувствовала ничего из того, что испытывала при этих поцелуях прежде.

Кататься на инвалидной коляске по квартире получалось с трудом, она постоянно натыкалась то на стены, то на шкафы или стулья, и в конце концов Саша стал передвигаться на ней без мотора — просто вращая колеса руками. Чаще всего он выезжал на балкон и просматривал газеты или читал. Детективы, фантастика, любовные романы, свежие журналы, которые Света, обменяв очередную сотню, покупала в книжном киоске, проглатывались им с молниеносной быстротой. Своими впечатлениями о прочитанном он, как правило, не делился, только однажды, бросив на стол переводной романчик какой-то англичанки, проговорил: «Вот это о нас с тобой». Просыпался он рано и, приглушив звук телевизора, чтобы не разбудить ее, принимался щелкать пультом, выбирая подходящий канал.

От мысли о прогулках на свежем воздухе пришлось отказаться: лифта в пятиэтажке не было, а снести с четвертого этажа его, даже потерявшего немало веса, она физически не могла. Зато он научился доезжать на своей коляске до туалета, после чего она, подхватывая его под мышки, пересаживала на унитаз. Она деликатно уходила в это время в комнату или на кухню. Вообще он стал ужасно стесняться — тот Сашка, с которым они когда-то с удовольствием ходили голыми по квартире! — но она понимала, что он стесняется не наготы, а своего нынешнего изуродованного шрамами тела, своих бессильных, с исколотыми венами рук, белых и страшно тонких ног.

Слава теперь звонил ей на его номер и сообщал, что у него все в порядке. По тону сына она чувствовала, что это действительно так. Прошедшее можно было забыть как кошмарный сон.

«Он спас моего сына, — часто думала она, глядя в исхудавшее лицо Лемешонка. — Она должна, просто должна отблагодарить его. Как? А как может женщина отблагодарить мужчину иначе, чем любовью? Пусть с ее стороны это будет лишь физическим актом, но, может быть, он не заметит? Вопрос состоял в другом: а что если у него ничего не получится? Что если она лишь заставит его пережить минуты разочарования от собственного бессилия, нет, не разочарования — позора? Это даже хуже, чем плевок в лицо…»