Для тебя - Татьяна Тианина

Я не верил своим ушам — Эдик разговаривал с отцом так, как будто ему предстояла не болезненная процедура, а прогулка по парку.

— Помнишь, мы собирались в круиз вокруг света? — продолжил он.

— Конечно, помню.

— Вот вылечусь и поедем. Иди, у нас все под контролем.

Евгений Петрович нерешительно посмотрел на меня, и я кивнул, демонстрируя уверенность, которую совсем не чувствовал.

— У него больное сердце, — пояснил Эдик, когда отец вышел, осторожно прикрыв за собой дверь. — Лучше ему не видеть, как все это происходит. И тебе тоже, Андрей, так что можешь быть свободен.

— Да пошел ты, — решительно сказал я, — нечего тут командовать. Вместе так вместе, начинай понемногу привыкать.

— Возьми его за руку, — посоветовала Анна, набирая в шприц лекарство.

Эдик даже не вздрогнул, когда тонкая игла вошла в вену — эта была не та боль, которой он боялся. Шприц медленно наполнился кровью, Анна плавно нажала на поршень, и лекарство начало свое путешествие по кровеносным сосудам.

Эдик стиснул мои пальцы и откинул голову назад. На висках выступила испарина, из зажмуренных глаз текли слезы. Тело свело мучительной судорогой — оно как будто протестовало против вторгшейся в него чужеродной субстанции.

Мне не раз приходилось видеть людей, испытывавших сильную боль, но в такие моменты не до переживаний, нужно чем-то помочь, а если это невозможно, то хотя бы облегчить их страдания.

Но сейчас эта дрянь в крови Эдика на моих глазах убивала его, а я ничего не мог сделать.

Не выдержав, я отвел взгляд и сосредоточился на циферблате часов — Эдик говорил, что боль длится всего минуту, значит, когда стрелка часов обойдет полный круг, все кончится, кончится, кончится… Но стрелка, как нарочно, еле ползла, белое пятно циферблата расплывалось перед глазами…

— Эй, — Анна бесцеремонно тряхнула меня за плечо, — очнись и займись своим пациентом. Если ты будешь каждый раз впадать в такое состояние, то лучше оставайся за дверью.

Я мысленно послал ее по известному адресу и наконец-то решился взглянуть на Эдика. Кажется, все закончилось: он задышал ровнее и медленно открыл глаза.

— Ты как? — поинтересовалась Анна, проверяя его пульс.

— Спасибо, было очень больно, — мрачно ответил Эдик. — Скажите, а можно ввести остальное сразу — через капельницу, например? Чтобы один раз подольше помучиться и все? Я согласен.

— Можно, — Анна кивнула и сделала несколько пометок в своем журнале. — Но это тебя убьет. Даже полторы дозы вызывают смертельный болевой шок. Так что увидимся завтра. Осталось всего восемь инъекций.

— Заведу себе календарь и буду вычеркивать дни, — пообещал Эдик, когда за Анной закрылась дверь. — Ненавижу эту идиотку. Всего восемь. Заставить бы их сначала испытывать эту дрянь на себе. Ты как, в порядке? У тебя такой вид, как будто вот-вот хлопнешься в обморок. Я думал, медикам похуй на такие вещи.

— Это очень больно? — осторожно спросил я.

— Представь, что в каждую клеточку твоего тела заливают расплавленный металл. Поверь, это пиздец как больно.

— Если лекарство восстанавливает чувствительность нервных окончаний — неудивительно, что оно дает такой эффект.

— Наверное, я так и буду думать в следующий раз — если больно, то значит, действует, — сказал Эдик, пытаясь улыбнуться.

Это была настолько очевидная попытка подбодрить меня, и я окончательно потерял самообладание. Чувствуя, что из глаз вот-вот брызнут слезы, я отвернулся к окну. Похоже, Эдик неправильно расценил этот жест, поэтому заговорил совсем другим тоном, как будто извиняясь за свою попытку пошутить:

 — Я понимаю, тебе со мной трудно. Но сейчас мне и вправду не справиться одному. Не оставляй меня, ладно? Потерпи.

Я строго приказал ему не говорить глупостей, но на душе у меня скреблись кошки. Только теперь я начал по-настоящему понимать, во что втравил своего пациента. Но обратного пути ни у него, ни у меня уже не было.

Глава 12

Следующим утром Эдик наконец-то задал мне вопрос, которого я ждал еще несколько дней назад:

— Ты уверен, что это поможет?

— Из всех существующих вариантов лечения этот выглядит наиболее эффективным, — дипломатично ответил я.

— А вдруг лекарство не сработает, и это все зря?

— Не может быть. Это было бы несправедливо.

— По-твоему, жизнь воздает всем по справедливости? И что я сделал, чтобы заслужить такое? — он похлопал себя по колену. — Или бог и вправду не любит педиков?

— Зачем он тогда их создал? — пытался отшутиться я. — И потом, неужто геем быть так плохо?

— Как когда. Иногда довольно приятно, но проблем хватает. Например, если из-за этого от тебя отвернутся друзья или родители. Или, например, влюбишься в убежденного натурала.

Разговор приобретал опасное направление, и я поспешил увести его в сторону:

— Неразделенная любовь бывает у людей любой ориентации, от этого никто не застрахован. А в остальном тебе повезло: отец относится с пониманием, и друзья не бросили — несмотря на то, что ты ведешь себя с ними отвратительно.

Я вспомнил влюбленные взгляды его симпатичного одноклассника и прибавил:

— А некоторые люди испытывают к тебе не только дружеские чувства.

Эдик посмотрел на меня удивленным взглядом, и я запоздало сообразил, что эта фраза прозвучала довольно провокационно — учитывая мои опрометчивые обещания, данные несколько дней назад, но было уже поздно.

— Иди сюда, — негромко позвал он, похлопав ладонью по дивану.

«Ну вот, попал», — подумал я и осторожно присел рядом. Но Эдик всего лишь взял меня за руку.

— Пообещай, что все получится, — попросил он.

— Откуда я могу это знать? Препарат новый, проходит испытания…

— Неважно, просто пообещай. Скажи это так, как будто не сомневаешься. Можешь ты хоть раз мне соврать, в порядке исключения.

Я чувствовал, что должен что-то сделать — именно сделать, а не сказать, — но совершенно не представлял себе, как ведут себя парни в такой ситуации. Девушку я бы нежно погладил по всяким приятным местечкам, поцеловал бы, нашептал бы ласковых слов на ушко… Только вот незадача — на мой придирчивый взгляд, у парней нет никаких мест, которые было бы интересно погладить, при одной мысли о поцелуе меня пробивала холодная дрожь, что касается нежных слов — если я обзову Эдика моей деткой или заинькой, то он наверняка попросит Федора вызвать психиатра.

— Мне так страшно, — грустно сказал Эдик. — Обними меня, пожалуйста.

Я приподнял его — привычным, доведенным до автоматизма движением — и усадил к себе на колени: если парни и этого не делают друг с другом, я уж и не знаю, как им удается довести дело до постели.

Эдику понравилась моя идея — он как-то сразу очень удобно пристроился